Я подбежал и поднял заключенного, чтобы ослабить натяжение провода, затем стянул его с шеи. Глаза заключенного были открыты, казалось, он был жив. Я заговорил с ним. Он пошевелился, будто понял, что я сказал. Я на сто процентов уверен, что в тот момент он был жив. Когда я снял провод, то услышал, как он вздохнул. Затем я уложил его на спину, а под голову положил одеяло, чтобы ему было удобнее. Потом расстегнул рубашку и ослабил одежду.
В этом положении я оставил заключенного № 7, а сам побежал к телефону и проинформировал о случившемся старшего надзирателя Оуэна и надзирателя на воротах Миллера. Я попросил их срочно вызвать медицинскую помощь. Когда вернулся в садовый домик, заключенный был в том же положении, но казалось, что он уже не дышит.
Затем в садовый домик пришел старший надзиратель, за ним — американские военные санитары, а потом приехала санитарная машина из британского военного госпиталя, и я видел, как заключенного № 7 положили в нее. Я вернулся в садовый домик, собрал все, что могло быть полезным для следствия, и закрыл на ключ все двери.
Настоящее заявление полностью правдиво. Я сделал его по своей воле и без принуждения».
А на следующий день подробнейшие объяснения своих действий дали американские специалисты Кеннет Лафонтейн и Роберт Лига.
«С момента заступления в караул я видел заключенного № 7 только один раз, это было 15 августа около 16.00,—рассказывал Лафонтейн. — А 17-го в 14.40 я принял сообщение по радио: “Нам срочно нужен санитар. Беги и не забудь свою укладку”. Когда мы с надзирателем подбежали к летнему домику, я спросил, что случилось? “Он не может дышать. Он вообще не дышит”, — ответил надзиратель.
Когда я вошел в домик, то увидел, что заключенный № 7 лежит в углу, слева от двери. Его глаза были открыты, рубашка расстегнута, грудь обнажена. Я потряс его руку — никакой реакции. Потом приблизил свое лицо к его рту и носу, чтобы почувствовать дыхание, — и не обнаружил никаких признаков жизни.
Через несколько секунд появился личный санитар заключенного и начал делать дыхание рот в рот, а я занялся стимуляцией работы сердца с помощью активных сжатий грудной клетки. Я давил очень сильно, но ничего не помогало.
Потом заключенному дали кислород, поставили капельницу, вводили бикарбонат кальция — ничего не помогало. Хорошо помню, что во время массажа сердца я время от времени слышал хруст в груди заключенного: думаю, что от усердия я сломал ему несколько ребер.
Данное заявление правдиво, я сделал его по своей воле и без принуждения», — закончил свой рассказ специалист 4-го класса Кеннет Лафонтейн.
Примерно то же самое изложил в своем заявлении и Роберт Лига, принимавший самое активное участие в реанимационных мероприятиях.
Но на этом хлопоты вокруг тела заключенного № 7 не прекратились. 19 августа профессор судебной медицины Лондонского университета Кэмерон, срочно вызванный в Берлин, произвел вскрытие и посмертное исследование тела заключенного № 7. Немаловажный факт: вскрытие производилось в присутствии четырех директоров тюрьмы и трех военных врачей, представлявших Францию, США и Советский Союз. Были там и довольно высокие чины из британской военной полиции.
Отчет Кэмерона многословен и насыщен медицинскими терминами, поэтому приведу лишь самое главное.
«По моему мнению, — писал Кэмерон, — смерть вызвана следующими причинами: асфикция, сдавление шеи и подвешение».
Так кто же этот таинственный человек, самоубийство которого вызвало такой переполох в Лондоне, Вашингтоне, Париже и Москве? Что это за узник, которого нельзя было называть по имени, а только по № 7? Кто он, этот странный заключенный № 7, ради которого четыре великие державы взвалили на себя бремя содержания внушительных размеров тюрьмы и солидного штата охранников и надзирателей?
Заключенный № 7 — это «нацист номер три», заместитель Гитлера по партии и одновременно его преемник после Геринга, член Тайного совета Рудольф Гесс.
Как известно, двенадцать нацистских военных преступников в Нюрнберге были приговорены к смертной казни через повешение, а семеро — к различным срокам заключения, в том числе Гесс, Функ и Редер — к пожизненному заключению. Было решено, что все узники Шпандау лишаются права называться по имени: им присвоили номера по порядку их выхода из автобуса, в котором их привезли в тюрьму. Так Ширах получил № 1, Дениц — № 2, Нейрат — № 3, Редер — № 4, Шпеер — № 5, Функ — № 6, Гесс — № 7.
Так как же «нацист номер три» потерял свое собственное имя? Как оказался в стенах Шпандау? Почему наложил на себя руки? Чтобы ответить на эти вопросы, не обойтись без короткого рассказа об истории германского нацизма и, конечно же, о жизни купеческого сынка Рудольфа Гесса.
«ПОЛНОВЛАСТНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ФЮРЕРА»
Так называли в Германии Рудольфа Гесса. И это не было преувеличением: ни одно распоряжение правительства, ни один закон рейха не имели силы, пока их не подписывали Гитлер или Гесс.
Но прежде чем добраться до захватывающих дух вершин власти, до четырнадцатилетнего возраста Рудольф жил вместе с родителями в Египте, потом уехал в Швейцарию, где по совету отца поступил в реальное училище, по окончании которого перебрался в Мюнхен и устроился на работу в торговую лавку. Как знать, быть может, из юного Гесса получился бы преуспевающий коммерсант, но вскоре грянула война, и, одурманенный патриотическими лозунгами, Гесс вступил добровольцем в Баварский пехотный полк.
Два года он храбро сражался на Западном фронте, получил ранение в ногу и звание вице-фельдфебеля. Осенью 1917-го пуля прострелила ему легкое, а командование, в качестве компенсации, решило присвоить Гессу звание лейтенанта. И тут в судьбе Гесса произошел неожиданный вираж: он поступил в школу летчиков, успешно ее окончил и получил направление на фронт. Но ни одного вражеского самолета Гесс сбить не успел — война завершилась позорным поражением Германии.
Погоны пришлось снять, штурвал самолета оставить — и Гесс решил вернуться к коммерческой деятельности. Знаний, полученных в реальном училище, было маловато, поэтому Гесс поступил на экономический факультет Мюнхенского университета. Там судьба свела его с профессором Хаусхофером, который читал курс геополитики. Мало кто знал, что Карп Хаусхофер был не только крупным геополитиком, но и крупным разведчиком. По стопам отца пошел и его сын Альбрехт, который был ближайшим другом Гесса. А Хаусхофер-старший оказал на Гесса такое сильное влияние, что тот стал убежденным антикоммунистом, реваншистом и антисемитом.
Справедливости ради надо сказать, что Гесс не забыл «услуг», оказанных Карлом Хаусхофером: когда нацисты пришли к власти и Гесс стал правой рукой Гитлера, он специально для учителя создал институт геополитики, а несколько позже поручил руководство подчиненной непосредственно Гессу диверсионной и шпионской организацией «Немцы за рубежом».
А пока что Гесс усердно писал конспекты лекций по геополитике и бегал в пивные, где проходили собрания крохотной, но чрезвычайно скандальной нацистской партии. В 1920-м он впервые услышал выступление Гитлера. Его речь так захватила Гесса, так его потрясла, что он испытал нечто похожее на сексуальное наслаждение. Гесс тут же помчался в университет и, бегая по коридорам, неистово выкрикивал: «Человек! Это — человек! Я люблю его!» А жене признался, что, слушая Гитлера, стоял, как будто пораженный током.
Гесс понял, что нашел в лице Гитлера не только единомышленника, но и кумира, которого стал называть не иначе как Трибуном — то есть блестящим оратором, выражающим интересы народа. Он тут же вступил в нацистскую партию и получил партийный билет № 16.
А вскоре ему представился случай доказать свою преданность Гитлеру не на словах, а на деле. Во время одного из бурных митингов кто-то запустил в Гитлера пивной кружкой. Перехватить ее Гесс не успевал. И тогда он не задумываясь подставил свой лоб. Кровь — ручьем, шрам — на всю жизнь. Но эта отметина дорогого стоила, и Гесс ею гордился.
А несколько позже он произнес крылатые слова, ставшие известными всей Германии: «Гитлер — это просто олицетворение чистого разума. Каждый из нас чувствует и понимает, что Гитлер всегда прав и что он всегда будет прав».
Кстати говоря, почтительно-восторженное обращение, с годами ставшее названием должности — фюрер, что значит — вождь, тоже придумал Гесс.
Но на этом он не остановился, и в одной из статей довольно подробно описал черты характера и качества, которыми должен обладать будущий фюрер Германии. Когда эту статью прочитал Гитлер, то с радостью обнаружил, что облик будущего фюрера списан с него. Такие люди, как Гесс, были ему нужны, и Гитлер приблизил его к своей персоне.
А вскоре состоялся хорошо известный «Мюнхенский пивной путч», поставивший своей целью свержение Веймарского правительства. Один из студенческих отрядов возглавлял Гесс. Закончился этот путч печально: рядовые нацисты были разогнаны, а Гитлер и Гесс оказались на скамье подсудимых. Гитлер получил пять лет, а Гесс — полтора года лишения свободы.