— Лучше? — переспросил я. — Неужели вы не понимали, что кагэбэшники в покое вас не оставят?
— Если честно, то я знал, что рано или поздно меня посадят. И, знаете, за что? За то, что я прикоснулся к другой жизни и невольно буду ее сравнивать с нашей. И хотя первое время все шло нормально — я даже вернулся в Одессу и начал ходить в море, за границу меня не выпускали, говорили, что опасаются, как бы меня не похитили. Но я все понял и с морем расстался.
Через некоторое время я вернулся на свою малую Родину, женился, обзавелся домиком, начал воспитывать сына. А вот с работой ничего не получалось! Только подберу что-нибудь приличное, только заполню анкету, как вдруг мне говорят, что это место уже занято или что должность сократили. Ясное дело, люди из КГБ за мной следили и кислород перекрывали. Еле-еле устроился грузчиком, таскал ящики и мешки в магазине. А скоро подоспел и арест.
— За что же они вас, грузчика-то?
— А за длинный язык! Шел 1963 год. В стране нет ни хлеба, ни сахара, ни мяса. А меня кто-нибудь спрашивает: «В Америке-то, поди, так же?» Я, конечно, лезу в бутылку и рассказываю, как сытно и вольно живут тамошние рабочие. А выборы, спрашивают у меня. Рассказываю, какие там выборы, как много партий и кандидатов, а у нас — один вечный блок коммунистов и беспартийных. В общем, домитинговался... A-а, ладно, — махнул он рукой, — что было, то прошло. Главное, теперь я чист, и ни один хмырь не сможет назвать меня предателем.
— Конец вашей печальной истории действительно счастливый. А что вам известно о судьбах ваших друзей с танкера? Где они, как они, что они?
— Многих уже нет в живых, — вздохнул Николай Иванович, — они ушли в мир иной в силу преклонного возраста. Двое вернулись на Родину через тридцать два года — и их не тронули. Один повесился на Тайване. Иваньков-Николов, который имел расстрельный приговор, несмотря на это, вернулся, но к стенке его не поставили, а отправили в психушку. Четверо оставшихся на Тайване там и умерли. На Тайване же попал в психушку еще одни наш матрос. Очень жалко совсем молодого парня, который вернулся домой и был жестоко убит какими-то бандитами.
Так что судьба нашего экипажа трагична. Но мы, оставшиеся в живых и прошедшие чуть ли не все круги ада, помним наших друзей поименно. А если в Одессе появится памятная доска с фамилиями всех «туапсинцев», это будет не только справедливо, но и послужит хорошим уроком тем, кто еще только собирается выйти в море.
— Вы думаете, такая доска появится? — усомнился я.
— А как же! Ведь единственным препятствием был я — последний предатель Родины. Хотя какой я предатель? Отныне это слово надо писать в кавычках. Так что теперь можно смело свистать всех наверх и приступать к авральной работе по обтесыванию гранита. Когда же дело дойдет до полировки, могу подключиться и я, что ни говорите, а семь лет занятий эти делом, да еще под неусыпным оком надзирателей, чего-то стоят. Руки эту работу помнят. А вот голова... Как хочется, чтобы об этих годах когда-нибудь забыла голова! Но пока не получается...
ИУДЫ В КАЗЕННЫХ ФРАКАХ
Во все времена самой желанной и самой легкой добычей для всякого рода разведок и контрразведок были дипломаты. И это не случайно. Ведь дипломаты являются носителями самых серьезных государственных секретов. Они заранее знают, что замышляет тот или иной король или президент, именно они приезжают в резиденции глав государств с горькими сообщениями о начале войны, они же передают первые весточки о том, что пора замириться.
И при всем при том, находясь на территории того или иного государства, дипломаты совершенно беззащитны: им запрещено носить оружие, иметь телохранителей, не говоря уже о том, что редко какое посольство располагает своей собственной охраной. Если оружия в багаже дипломатов не было, то фрак был обязателен. Как-то так повелось, что с начала XIX века в багаже дипломатов, направлявшихся в Париж, Лондон или Вену, непременно находился «мужской вечерний костюм особого покроя—короткий спереди, с длинными узкими фалдами сзади».
Как ни грустно об этом говорить, но под отутюженными костюмами особого покроя довольно часто скрывались не «должностные лица ведомства иностранных дел, уполномоченные осуществлять официальные сношения с иностранными государствами» — именно такой смысл заложен во французское слово «дипломат», а самые настоящие иуды, или, проще говоря, изменники, предатели, отступники и христопродавцы.
То, что дипломаты всегда были под прицелом своих «соседей» с Лубянки, и зачастую прямо из своих кабинетов переселялись в печально известную «нутрянку», ни на йоту не снимает вины с людей, которые являются носителями самых серьезных государственных тайн и секретов, и эти тайны за тридцать сребреников или за миллион долларов продают врагу.
СКЕЛЕТ С МУДРЕНОЙ БИОГРАФИЕЙ
Сомнительная честь стать самым первым Иудой среди русских дипломатов выпала Григорию Котошихину, более известному как «вор Гришка». История Котошихина, хоть и давняя, но весьма и весьма поучительная, особенно для тех, кто с порчинкой, кто не прочь подзаработать свои тридцать сребреников, будь они в долларах, фунтах или иенах.
Все началось с того, что один из придворных русского царя Алексея Михайловича перехватил тайное послание шведского комиссара, а проще говоря, посла в Москве Адольфа Эберса. Как ни труден был шведский шифр, но ключ к нему нашли. Когда депешу перевели на русский и положили на стол царя, то он схватился за голову. Вот что писал своему королю Адольф Эбере в январе 1664 года:
«Мой тайный корреспондент, от которого я всегда получал ценные сведения, послан отсюда к князю Якову Черкасскому и, вероятно, будет некоторое время отсутствовать. Это было для меня очень прискорбно, потому что найти в скором времени равноценное лицо будет очень трудно. Оный субъект, хотя и русский, но по своим симпатиям добрый швед, обещался и впредь извещать меня обо всем, что будут писать русские послы и какое решение примет Его царское Величество».
Вражеский шпион в ближайшем окружении царя?! Он в курсе его переписки с послами! Он знает не только о тех секретнейших решениях, которые уже принял царь, но даже о тех, которые он еще только собирается принять. Кто этот супостат? Кто этот искариот, отступник и душепродавец? Найти, четвертовать и обезглавить! Ясно, что он из Посольского приказа или из Приказа тайных дел.
Первым под подозрение попал князь Черкасский, который в это время находился под Смоленском и с небольшим войском сдерживал стоявшие на берегу Днепра польские полки. «Он хоть и называет себя Яковом, — рассуждали в Кремле, — но на самом-то деле Урусхан Куденетович, и родом из кабардинцев. Кто их знает, этих Черкасских, которые сто лет назад породнились с самим Иваном Грозным, выдав за него Марию Темрюковну? А вдруг они хотели с помощью молодой царицы завладеть престолом, а когда не получилось, затаили обиду и теперь мстят?»
Прощупать Черкасского поручили князю Прозоровскому. Иван Семенович Прозоровский поручился за Черкасского, как за самого себя! Царю это не понравилось. Что ни говори, а когда так крепко дружат воеводы, за спиной которых многотысячное войско, это не очень хорошо, — и он отправил Прозоровского предводительствовать Астраханью, тем самым подписав ему смертный приговор. Через несколько лет Стенька Разин захватит город и воеводу Прозоровского зверски казнит.
Не избежал проверки и особо доверенный царский воевода Афанасий Ордин-Нащокин, кстати говоря, будущий глава Посольского приказа, который как раз в эти дни прибыл в Ставку Черкасского, чтобы вести с Польшей переговоры о мире. Так как Афанасия сопровождали его ближайший родственник Богдан Нащокин и подьячий Григорий Котошихин, начали трясти и их. Что касается Богдана, то за него поручился Афанасий, который завил, что Богдан не имеет никакого отношения к посольской переписке.
И что же тогда получается? А получается то, что подозрения пали на Григория Котошихина. Поначалу эту версию отвергли как совершенно бессмысленную: все знали, что Григорий пользуется особым доверием у государя, что царь ему благоволит и продвигает по службе. Он даже повелел включить Григория в состав посольства, направлявшегося в Ревель для переговоров со шведами.
А вскоре ему было оказано еще более высокое доверие: Котошихина отправили в Стокгольм для передачи личного послания русского царя шведскому королю. В Стокгольме русского посланника чуть ли не на руках носили и отпустили с дорогими подарками. Окрыленный Григорий вернулся в Москву — и буквально оторопел: он обнаружил, что в самом прямом смысле слова выброшен на улицу. Оказалось, что пока он был в Швеции, против его отца, служившего казначеем в одном из монастырей, возбудили дело о растрате. Все имущество, в том числе и дом, конфисковали, а отца и молодую жену царского посланника вышвырнули на улицу. Сколько ни бился младший Котошихин, дом так и не вернули. Пришлось покупать другой, но тридцати рублей его годового жалованья на это не хватало. Тут-то и подвернулся тот самый Адольф Эбере, который без лишних слов ссудил Григория деньгами, само собой разумеется, в обмен на секретные сведения.