• в современной поэзии широко представлена контекстуальная омонимия деепричастий с другими частями речи;
• редкие явления в образовании и употреблении деепричастий весьма многообразны.
Применительно к употреблению деепричастий можно сделать общий вывод: в современной поэзии есть всё, что было в истории языка. Формы, вышедшие из употребления, находят в поэзии свои функции и свой смысл, создаются и новые деепричастия. Таким образом, становление категории продолжается, на что обращают внимание и лингвисты, изучающие как эволюцию, так и современное состояние деепричастий.
ГЛАВА 12. ГЛАГОЛЬНАЯ СОЧЕТАЕМОСТЬ
Как растолковать тебе, дружок,
распалив твое воображенье,
что стихи не столько под рожок
словосочетающее пенье,
сколь застывший между строк прыжок
в тишину из головокруженья.
Рассмотрим способность глаголов сочетаться с разными частями речи (глагольную валентность).
В современной поэзии исходные нормативные сочетания часто преобразуются, грамматическими аномалиями создается иная картина мира по сравнению с общепринятой.
За пределами этого раздела остается стилистически маркированная сочетаемость, в частности архаизмы типа бежать объятий, воевать стихию, диалектизмы и просторечие: болели мне руки, я извиняюсь вам, если в контекстах употребление таких моделей ограничивается стилизацией.
Аномальное обозначение направленности действия или состояния
Большое количество актантных сдвигов в современных текстах связано с употреблением экзистенциальных глаголов, глаголов неконтролируемого действия, статичного положения в пространстве, ментального действия и состояния (например, умереть, уснуть, вздремнуть, жить, лежать, стоять). Они приобретают, вопреки их семантике, значение направленности и сопутствующую этому значению целевую валентность:
Давай посмотрим
Давай проверим – куда мы есть
Давай-ка глянем
Давай прикинем– где нам с тобой
Давай посмотрим(кто мы есть)
Давай проверим – куда мы есть
Давай-ка глянем(кто мы есть)
Давай прикинем – кого с собой
Синие вагоны, чёрная вода;
ты еще зелёный, не живи сюда.
Не пылит дорога, не поёт конвой;
посиди немного, нам до кольцевой.
в овечье вечное
древесные вёдра землерозы на вымокшем горизонте
в лето вхожу выхожу
из-света в тёмную светом террасу
в затмение копчёной части лиственного солнца
затихание света влетает
вветром пели плетение птицы
куда я живу
в моей полноте беспомощности
Быть может, там, в синеве и вечности, Тот, Кто есть,
приблизит лицо к тебе, как к бабочке – человек.
И в бездну если смотреть, а тут в синеву Его…
Стой столько, сколько стоишь, но дольше не задержись,
живи себе куда жил, откуда себя живешь,
сквозь изгородь и холмы, по-над-через жизнь.
ну же боже в самом деле
не любить же всех подряд
и куда глаза глядели
жить куда глаза глядят
Куда мне жить?
Я выстругал ручей,
И крепостной комар удумал крови,
Начистив клюв уверенной вороне…
<…>
В кого мне жить?
Без девушки с клюкой
И прочих пряностей из фартука слависта?
Запущенность колеблется от свиста
Причины – мачехи, и близок перебой
Бортов с шарами и клюки с рукой.
Ни дуновинки. Голова свежа.
Апрельского похмелья третий лишний
уснул в прихожей, дышит еле слышно.
Так тихо нам, что в пульс живет душа.
(Я повторю: «любовь, как рыба молодая»,
но что напишет мне тетрадь твоя пустая
и водянистая, где есть на самом дне
осадок чёрного рыбачьего упрёка?..
Что сердце сердце ест, как соль, Москва далёко,
а в Симферополе – ни плюнуть, ни блеснуть,
кругом писатели – и некуда уснуть.)
вот-вот кто главней протрубит готовность к зиме
назначит виновных дежурных последних последних
нет крайних вполне в твердой памяти в ясном уме
уснуть в этот город надолго до теплых до летних
с пустым стаканом пересечь квартиру
вздремнуть впотьмах неведомо куда
пока внутри торопится к надиру
короткая империя ума
Куда проснёшься ты: куда ещё нельзя?
Душа сомнамбула под телом остывает
а тело – с лестницы
срывается
скользя
боится Библии
и строчки
задувает
Растворенную испей благодать.
В растворенные ворота войди.
Ты очнулся, ты проснулся сюда.
Ты в себе теперь. Пришел и в груди.
Господи, прекрати.
Господи, перестань,
перестань.
Куда проснуться – не выбирала,
упала с кровати, опять упала,
падала
во вчерашнюю шкуру,
но тонкую скобку над небытиями.
в моросящем чикаго спустя сто лет
ты целуешь нерусскую революцию
мальчик в лимоновой куртке и взглядом кэдбери
их скоро всех убьют у кого ты учишься
строгости партий в свои дымовые шахматы
вздрагиваешь кожурою глазного яблока
водишь зрачком просыпаясь туда от ужаса
Все куда-то подевались, всякие зверюшки.
Все куда-то превратились. Вымерли, наверно.
Муравоин кропотливый, гусельница-дева,
стрекозунья попрыгуля, бабочка-летута,
самолётный паукатор, мухаил-охрангел,
жук-ползук с морским отливом, тучный комарджоба,
мошка с бантиком ленивым, стрекотун легатый
и мечтательная с детства тётенька улётка.
Все зверюшки опустели, улетели, ускакали,
закопались, завинтились, шляпка не торчит.
Стало чисто, не кусаче, не жужжаче, не виваче,
Стала осень, просто осень, осень холосо!