А я стою.
Смотрю.
Встретить солнце? Встретила. Поклониться? Поклонюсь, чай, спина не переломится. Жертва? Тоже принесу… не хлеб. Есть кое-что, что богам милее хлеба.
Кровь.
И коготь вспарывает кожу на запястье.
– Пожалуйста, – я давно ни о чем не просила, а сейчас вот прошу. – Пожалуйста, дайте мне шанс. Пусть… получится.
…Идет дева, слепа и зряча. Один глаз смеется, из другого слезы катятся. А где какая упадет, там прорастает дивный цвет.
Тихий голос Лисицы мерещится в набегающих волнах.
Я отступаю и…
– С ума сошли! – Бекшеев не дает мне упасть.
Откуда только взялся? А на плечи невыносимой тяжестью падает куртка, старая, рыбацкая, пропахшая дымом и копченою рыбой.
Рыбу не люблю.
Но…
Тепло в ней живое. А Тихоня меня на руки подхватывает и глядит так, с немою укоризной, за что мне сразу становится совестно. Правда, ненадолго.
– Так… было надо.
Говорить я начинаю уже в доме, где меня усаживают на лавку и Отуля, столь же молчаливая и невозмутимая, как обычно, укутывает шерстяным платком. А потом подносит чашу травяного отвара. И в черных глазах ее мне мерещится одобрение.
Странная она все-таки.
Да и я не лучше.
– Кому надо? – Бекшеев злится.
А костюмчик-то сменил. Правда, на другой, столь же неуместный, разве что в полосочку. И трость его постукивает по полу.
– Мне, – говорю чистую правду.
И замечаю, что больше не трясусь. Холода нет. Да и внутри как-то… спокойно, что ли?
И спорить со мной не спорят. А травяной отвар сменяется крепким чаем, от него тоже пахнет и дымом, и рыбой, но мне слишком хорошо, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я пью и закусываю невероятно мягким хлебом, который сверху полили же медом.
Мед рыбой не пахнет.
Ну хоть что-то.
– Что случилось? – Я наконец в достаточной степени прихожу в себя, чтобы обратить внимание на окружающих. – Еще трупы нашли?
– Нет. Я… Софью уговорил переехать. Временно. К матушке. Там и Медведь пока, он приглядит, если вдруг…
Ну да, с княжича может статься. Оно, конечно, скорее всего этот их Гельшь давно уже на Большой земле, потому как в его положении самое разумное – сбежать и спрятаться. Но ведь псих же. А какая у психов логика-то?
И мне бы самой подумать.
О ком-то, кроме себя.
Я потрясла головой.
– Барина не нашли?
– Нет. Вышел он. Через черный ход.
Вышел и не вернулся.
Мысли вязкие, замороженные.
– А кровь? И запонка? По ним что?
Бекшеев покачал головой. То есть внятных объяснений не было. Или… Барский сам их оставил? Скажем, в случае чего оправдаться. Если вдруг перехватят с княжичем?
А остальное?
Что мешало бы разыграть ограбление?
– Деньги. Оставил. Много, – просипел Тихоня, принимая из рук Отули ломоть хлеба.
С медом.
И поклонился. Низко-низко.
Стало быть, точно не сам Барский ушел. И не понятно. Совершенно.
– Остальные?
– На месте. – Бекшеев поморщился и добавил: – Пока… но…
Тут оно сложно сказать, на месте или нет. Мы ж сами по себе, привыкшие к одиночеству, спрятавшиеся в нем от большого и страшного мира.
У меня, впрочем, тоже было что рассказать. Я встала, хотя шевелиться желания не было, но солнце высоко, а если уж решила с трансформацией рискнуть, то стоит поспешить. Тем более боги, кажется, сегодня ко мне благосклонны.
Куртка моя, аккуратно вычищенная, висела на вешалке. По карманам, к счастью, никто лазить не стал. А потому и цепочка, и грязный сверток, от которого по карману расползлось темное пятно, были на месте.
– Вот, – я протянула их Бекшееву, – глянь, пока я… занята буду.
– Может…
– Тихоня подстрахует.
У него сила есть, если что, сумею потянуть. А вот Бекшеева не рискну трогать, он и так выглядит, словно вот-вот второй удар случится. Уж лучше пусть находки изучит.
А заодно, глядишь, со своим даром посоветуется.
Все-таки аналитик же ж. Целый.
Я потянулась и сказала:
– Спасибо.
Отуля кивнула.
К слову, кроме нее в доме никого-то и не было.
– Собака?
– Там, – сказала она, вытерев руки расшитым полотенцем. – Возле бани. – Подумала и добавила: – Осторожно. Злая.
Глава 23. Королева кубков
«Караульные, сторожевые и розыскные собаки должны быть недоверчивыми, умеренно злобными. Все посторонние люди являются для них чужими, которых нужно хватать, кусать (или отыскивать по следу). Поэтому первые проявления неприязни к посторонним у таких щенков должны поощряться и закрепляться лакомством и лаской. Такой щенок должен знать, что от чужого, постороннего человека он получает только неприятности. Достигается это тем, что почти все посторонние дразнят щенка, наносят ему легкие удары».
Злая собака глядела на меня янтарными глазами. И скалилась.
Сука.
В смысле самка собаки. Возраст? Молодая, судя по виду. А вот волчьего в ней куда больше, чем собачьего. Сухопарая. Тонкие лапы. И морда вытянутая, узкая. Хвост бревном.
Собака ли это вообще?
– Тихо, – сказала я, когда псина заворчала.
Голос низкий, вибрирующий. И взгляда с меня не сводит.
– Крепкая. – Отуля увязалась за мной.
– Остальные где? Люди, – на всякий случай уточнила.
– В море пошли. – Она куталась в тяжеленную до пят шубу. – И там еще. Скоро снег сойдет. Надо.
Что именно надо делать, Отуля не уточняла. А я сделала вывод, что дела Яжинский домашним нашел не столько из надобности, сколько из желания убрать подальше от меня.
Пускай.
Мне без посторонних глаз и легче.
Меж сараем и забором, сложенным из крупных валунов, имелся вполне себе уютный закуток. Правда, земля была мокрой, как и старая колода, на которой и дрова кололи, и птицу били.
Ничего.
Сгодится и мне.
Я села и уставилась на псицу. Та на меня.
– Дружить будем? – поинтересовалась я, краем глаза отметив, что Отуля уходит.
А вот Тихоня остался.
Я потянулась к собаке, но та снова зарычала. Не будем.
– Отойди, – попросила Тихоню. – Ты ее нервируешь.
И меня.
Но лучше списать все на собаку. Главное, чтобы Бекшеев не заявился. Надеюсь, Отуля найдет ему занятие. Или сам себе. Пусть вон цепочку обнюхивает.
И камушки.
А я…
Закрыть глаза. Вдох и выдох. Успокоиться. Последнее получается так себе, потому что сердце несется вскачь. И страх. Что не получится. Опять не получится.
Зверей ведь создают где-то там. В закрытых лабораториях. Сложный процесс, требующий постоянного внешнего