Что-то такое, что было бы сложно объяснить.
Или не хотел афишировать само свое присутствие в лесу?
Тоже возможно.
– А тот испугался и убил Мишку. Потом сбросил со скалы. И обвалил ход. Там. Он пришел под землей и ушел под землей. Но… если ход обвалил, то этот ход был не единственным. – В отличие от Мишкиного. – Нам нужен план, – заключила Зима. – Шахт. Толковый. И чем новее, тем лучше. И еще с Сомовой поговорить. Вряд ли, конечно, но… вдруг что-то да знает?
– Идет. – Бекшеев понял, что дрожь почти отступила.
И да, сидеть так тепло. Наверное, даже лучше внизу, чем наверху. Только…
А если лаз засыплет?
Что тогда?
– Мне другое интересно, – Зима подавила зевок, – как он их сюда приводил?
– Кто и кого?
– Убийца. Женщин. Кровь ведь женская… Как?
Бекшеев развернул одеяло.
– Залезай. Вдвоем и вправду теплее. – На него посмотрели с сомнением. – А куртка твоя тоже промокла. Нам еще завтра возвращаться. И убийцу ловить.
– Зануда ты. – Но куртку Зима стянула. – Слушай… а тебя все это вообще не пугает?
– Что именно? Я, конечно, недолюбливаю замкнутые пространства, но не до такой степени, чтобы ударяться в панику.
– Я не про то. – Зима склонила голову. – Я ведь все еще не совсем… Многие пугаются. Почему-то. Мозгоправ объяснял, что это… как его… инстинктивное отвращение. Что-то там с пропорциями связанное. Черты лица меняются, пропорции тоже. Ну и люди узнают в нас нелюдей. Вот. И боятся.
– Я не заметил, – вынужден был признать Бекшеев. – Но я вообще невнимательный.
Наденьку это очень обижало. Она ведь старалась.
Сервируя ужины. Или обеды. Сочиняя их.
Подбирая столовый фарфор, который будет гармонировать со скатертью, а скатерть – подчеркнет красоту серебряных колец, тех, что для салфеток куплены. Прически. Платья. Макияж.
А он не замечал.
– Извини.
– За что? За то, что не шарахаешься? Одинцов… он вот долго привыкал. Это невозможно не заметить.
– Ну… – Бекшеев притянул поближе тварь, которая в теории тоже должна была внушать инстинктивный ужас, но как-то пообвыкся, что ли. – У меня мозговые функции нарушены. Может, поэтому.
– Может…
– А что до вопроса, то они все переписывались. Знаешь эти страницы брачных объявлений? Так вот, насколько я узнал, они все кому-то писали. Причем много. Получали письма тоже. И отправляли. И когда их приглашали на свидание, то у них и сомнений не возникало.
– Письма…
– Разные. Не только по имени. Как будто… разные люди писали. И имена тоже разные. Те, что удалось установить. Письма не всегда оставались. Иногда их забирали с собой. Чаще всего забирали. А те, что были, в них ничего интересного. Обычное… о любви, об одиночестве. Стихи. Чужие. Тоже разные. – И он замолчал, обдумывая. – Кулон. Из альбита. Подарок. Причем камень дикий, без клейма. И не обработан толком, так, шлифовка просто. Но по камню я и установил, откуда он родом. Там что-то с примесями. Они в каждом месторождении уникальны. Мне так и объяснили. Вот и приехал. Искать черную кошку в темной комнате.
– Газета, стало быть… брачных объявлений, – протянула Зима подбираясь.
– Но все одно не понятно. Ладно, можно заманить девушку в Лезинск. Там жителей за сто тысяч точно, поэтому если не искать, то никто и не запомнит. Но дальше? Если они прибывали на Дальний, то… как?
А ведь кроме Дальнего, куда девушки последовали бы за своим женихом, оставался лес. Темный, неуютный.
И подземелья.
И… можно, конечно, оглушить. Но дальше что? Далеко не все пропавшие субтильны, а с грузом далеко не уйдешь.
Только если…
Капля крови.
И запонка оторванная.
Ментальный подавитель. Одно к одному.
– Письма, – повторила Зима. – Долбаные письма… и объявления… Ник-Ник, сколько себя помню, ищет одинокую богатую вдову, готовую взять его на содержание… Читает газеты. Точнее, эти вот колонки. И письма… он пишет им письма.
Она закрыла глаза.
И выдохнула резко. А потом сказала:
– Спи. Утро вечера… завтра прижмем этого засранца.
Глава 29. Туз мечей
«На улице светит солнце, куда-то спешат люди, разговаривают, спорят, а я одиноко сижу у окна и смотрю на них. Не радует меня свет солнца, ничто не радует… Мне уже скоро 28 лет, проходит молодость, лучшие годы жизни. Боюсь, что скоро стану злой старой девой».
Письма.
Ник-Ник… газеты его, которые он раскладывал на столе, при этом постоянно ворча, что стол этот опять изгваздали. И вообще, в участке бардак.
А жизнь дерьмо.
И дождь снаружи.
Гребаные стихи. Письма… папка его, которую видели все. Чернильница, единственная, пожалуй, дорогая вещь. Мы ее с Софкой подарили, нашли в том самом ненужном кабинете…
…Ник-Ник проходил по комнатам и оглядывался, не скрывая зависти.
– Богато устроились. – И в кабинет заглянул. – С телефоном своим. Ишь… много он тебе отвалил?
– Изрядно, – не стала врать я.
За прошедшее время Ник-Ник изменился мало, разве что веса набрал чутка. И больше не напоминал ожившего покойника.
– Ух ты… – Он дотянулся до письменного набора, состоявшего из серебряного подноса, на котором нашлось место большой чернильнице, малой походной, а еще хрустальной бутыли с чернилами и коробочке с перьями.
Тоже серебряными.
– Красота-а-а… – Его голос даже дрогнул, и впервые я почуяла, что это восхищение – искреннее.
Серебро украшали чеканные цветы и полированные вставки из янтаря.
И как-то в тот момент мне стало… тошно, что я сказала:
– Забирай.
– Чего? – Ник-Ник поспешно руку отдернул. – Не нуждаюсь в подачках.
– И не надо. Ты ж меня прикрыл недавно, когда Хромого брали… вот считай и… На кой она тебе?
– Письма писать буду. – Ник-Ник явно колебался. И желание обладать этой чудесной вещью боролось в нем с гордостью. – Бабе… найду какую, по объявлению… небось сейчас мужиков мало. А ты, Тьма, дура, что своего упустила.
– Не он это, – сказала я тихо. – Это не он…
Встрепенулся Бекшеев, придремавший было, зевнул. Вот правильно человек делает. И мне бы последовать примеру, а не маяться воспоминаниями.
– Почему?
– Потому, что это все… оно требует плана. Познакомиться. Задурить голову. Завлечь на остров… потом еще вот в лес. Если, конечно, сюда. Может, он их там, в Лезинске, и того… а потом в море. Море глубокое. Если хорошо притопить, то с концами будет. А тут просто по шахтам шарил. Искал клад. Может… Мишка камни сдавал, вот слушок и пошел.
– Мне он не показался приятным типом.
– Ник-Ник? Да завистливая ворчливая задница он! – Я пошевелилась и докинула кусок угля.
Печку бы. Но под землей и так теплеет. На Дальнем морозы гуляют поверху, а земля