Конечно, обстоятельства тоже имеют значение. Есть множество ситуаций, когда людей, цепляющихся за возможность лучшего будущего, можно понять. Никто не винит уборщика общественных туалетов с маленькой зарплатой за то, что он ждет конца рабочего дня или жаждет в будущем найти работу получше. А пока рабочие часы для него всего лишь способ зарабатывать деньги. Иное дело – молодой амбициозный архитектор с хорошей зарплатой: человек работает по специальности, о которой всегда мечтал, но ценность каждого момента видит только в том, что он приближает завершение проекта, после которого можно приступить к следующему, или получить повышение, или сделать шаг на пути к пенсии. Такая жизнь, бесспорно, безумна. Но это безумие закрепляют в нас с самых ранних лет. Вот как с присущей ему энергичностью объяснил это Алан Уоттс, мыслитель нью-эйджа, сам назвавший себя «эстрадным философом»:
Возьмите образование. Что за надувательство? Ребенком вас отправляют в детский сад. В детском саду говорят, что вы готовитесь поступить в подготовительный класс. Потом приближается первый класс, и второй, и третий… В старшей школе вам говорят, что вы готовитесь к колледжу. А в колледже вы готовитесь вступить в мир бизнеса… [Люди], как ослы, бегущие за морковкой перед носом. Они не здесь. Они никогда не достигают цели. Они не живут {87}.
Причинно-следственная катастрофаЧтобы понять, что я провел всю сознательную жизнь в гонке за будущим, мне потребовалось стать отцом. Не то чтобы озарение было мгновенным. Напротив, когда на горизонте замаячило рождение сына, я еще сильнее, чем прежде, помешался на правильном использовании времени. Думаю, каждый новоиспеченный родитель, вернувшись из роддома и осознав, насколько мало он смыслит в уходе за детьми, чувствует желание как можно разумнее использовать свое время: сначала – чтобы поддерживать в извивающемся свертке жизнь, а потом – чтобы по мере сил построить фундамент для счастливого будущего. Но тогда я еще оставался гиком производительности и только усугубил свои проблемы, купив несколько книг с советами для родителей новорожденных. Я был решительно намерен использовать эти первые несколько месяцев наилучшим образом.
Вскоре я понял, что авторы публикаций этого жанра строго делились на два враждующих лагеря. Первый состоял из учителей жизни, которых я про себя в конце концов окрестил «тренерами младенцев». Они призывали как можно скорее ввести для малыша строгий график, потому что отсутствие порядка вызвало бы у него чувство экзистенциальной ненадежности, и к тому же, сделав его дни более предсказуемыми, мы смогли бы гладко подстроить его режим под распорядок жизни. Это позволило бы каждому нормально спать, а мы с женой смогли бы быстро вернуться к работе. В другом лагере были «естественные родители», для которых такие графики – и, прямо скажем, сам факт, что у матерей есть работа, к которой они хотят вернуться, – служили очередным доказательством того, что современность осквернила чистоту родительства. По их мнению, чистота эта может быть восстановлена только копированием примитивных практик коренных народов в развивающихся странах и/или (что для этого лагеря специалистов по воспитанию детей то же самое) древних обществ.
Позже я узнал, что польза советов той и другой группировки научно не доказана. (Например, доказательство того, что нельзя позволять малышу плакать, пока он сам не заснет, было получено на основе исследования в румынских приютах для брошенных младенцев. Это едва ли то же самое, что оставлять ребенка одного в уютной кроватке на 20 минут в день. А в Западной Африке проживает этническая группа хауса-фулани, где родители нарушают все мыслимые западные представления о воспитании детей – например, в некоторых случаях смотреть в глаза младенцам – табу для матерей {88}. Но, кажется, в конце концов и эти дети неплохо справляются с жизнью.) А главное, я понял, насколько обе группы экспертов зациклены на будущем: чуть ли не все советы по воспитанию детей, попадавшиеся мне в книгах и в интернете, казалось, нацелены исключительно на то, что нужно делать, чтобы потом вывести в свет самых счастливых, успешных или экономически производительных граждан.
В случае с «тренерами младенцев» это было достаточно очевидно, учитывая их страсть к воспитанию полезных привычек, которые пригодятся малышу в жизни. Но то же касалось и «естественных родителей». Одно дело если бы «естественные родители» настаивали на том, чтобы матери постоянно носили детей на себе или спали с ними в одной постели, кормили грудью до трех лет просто потому, что это оптимальный образ жизни и для родителей, и для малышей. Но их настоящий мотив, иногда высказанный открытым текстом, в том, что именно таким образом ребенку обеспечивается психологическое здоровье в будущем. (Опять же: реальных доказательств нет.) И я с ужасом осознал, что причина, по которой я вообще искал все эти советы, заключалась в том, что это был и мой взгляд на жизнь тоже. Что, сколько я себя помнил, я только и делал, что гнался за будущими преимуществами: результаты экзаменов, места работы, физическая подготовка и т. п. (список бесконечен) нужны мне были только как путь к какому-то условному времени, когда жизнь наконец потечет гладко. Теперь, когда в мои ежедневные обязанности вошла забота о малыше, я просто расширил свой инструментарий, чтобы он подходил к новой реальности: я хотел убедиться, что и в воспитании ребенка делаю все необходимое, чтобы добиться наилучших будущих результатов.
Только теперь это начало казаться мне на удивление извращенным способом проводить время с младенцем, не говоря уже о том, как утомительно держать все это в голове – как будто жизнь и без того не сложна. Очевидно, смотреть краем глаза в будущее необходимо: впереди прививки, дошкольные учреждения и т. д. Но сын был со мной сейчас. Тогда до меня и дошло, что я не хочу впустую тратить эти дни его реального существования, думая исключительно о том, как использовать их наилучшим образом ради будущего. Он был данностью, безусловной частью отрезка времени, в котором очутился, и я хотел разделить его опыт. Я хотел смотреть, как его крошечный кулачок обхватывает мой палец, а его дрожащая головка поворачивается на шум, – и при этом не думать о том, соответствует ли его поведение «вехам развития» и как мне убедиться, что соответствует. Хуже того, я осознал, что моя зацикленность на оптимальной организации времени означала, что я использую своего сына, совершенно другого человека, как орудие для успокоения собственной тревоги, воспринимая его исключительно как средство для достижения чувства надежности и покоя в будущем.
Писатель Адам Гопник называет ловушку, в которую я попал, причинно-следственной катастрофой – так он определяет убежденность, будто «правильность или неправильность метода воспитания детей доказывается тем, какие из них получаются взрослые» {89}. Звучит достаточно разумно (как еще можно судить о правильности или неправильности?), пока не осознаешь, что таким образом мы лишаем детство его собственной ценности, видя в нем не более чем тренировочную площадку для будущих взрослых. Может быть, привычка засыпать у нас на руках – это действительно дурная привычка малыша, как утверждают «тренеры младенцев». Но кроме того, это приятный опыт, переживаемый ребенком в настоящем, и его нельзя сбрасывать со счетов: нельзя же, чтобы в приоритете всегда было беспокойство о будущем. Так же и смысл вопроса, нормально ли позволять девятилетнему ребенку ежедневно тратить много часов на жестокие компьютерные игры, не только в том, превратит ли это его в жестокого