Sensibilite и гуманность, как и другие темы Военного просвещения, были стимулами для перемен в сферах армии и международного права. В своей работе «Международная благотворительность на поле боя», опубликованной в 1864 году, Анри Дюнан (1828–1910) напрямую связал создание Красного Креста и Женевских конвенций с культурами чувствительности и гуманности, а также с картелями, заключенными между генералами XVIII века в сражениях, например Деттингенском. Преамбулы ко II (1899) и IV (1907) Гаагским конвенциям, целью которых было систематизировать новые правила в отношении международного гуманитарного права, ссылались на универсальные «законы гуманности», которые теперь называются оговоркой Мартенса. Очевидно, что эта оговорка берет начало в Военном просвещении, так как она утвердила человеческие ценности и совесть как базовый стандарт для людей и государств:
Впредь до того времени, когда представится возможность издать более полный свод законов войны, Высокие Договаривающиеся Стороны считают верным засвидетельствовать, что в случаях, не предусмотренных принятыми ими постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и властью принципов международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественного сознания.
Впредь до того времени, когда представится возможность издать более полный свод законов войны, Высокие Договаривающиеся Стороны считают уместным засвидетельствовать, что в случаях, не предусмотренных принятыми ими постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественного сознания.
Согласно этим конвенциям, полагалось щадить мирных жителей и не подвергать военнопленных плохому отношению. Красному Кресту было позволено действовать в качестве нейтральной гуманитарной организации. Акцент на человечности на войне стал основой для определения категорий военных преступлений, особенно преступлений против человечества, первое обвинение в котором было изложено в совместном заявлении Союзных держав против Турции в 1915 году в отношении армянского геноцида. Однако лишь во время Нюрнбергского процесса после Второй мировой войны эти преступления против человечества были определены как
…убийство, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет.
Джентльменские соглашения и моральные принципы Военного просвещения оказались первым поколением в этой генеалогии.
Humanité и sensibilité также определили развитие военной психологии. Врачи диагностировали ностальгию у колониальных бойцов в XIX веке, военный невроз у солдат Первой мировой войны и посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) у солдат нашего времени [Dodman 2011Ь]. Также по примеру Военного просвещения солдат перестали считать легко заменяемыми пешками в военной игре масс. В них стали видеть отдельных личностей и граждан, чьи жизни и боевой опыт приобрели значение. Эрве Древийон показывает несколько примеров такого разворота к индивидуальному подходу, в том числе развитие военной медицины и хирургии и рост внимания к определению числа погибших и пострадавших [358]. Он также указывает на дебаты середины и конца XIX века в отношении необходимых и ненужных войн и роль, которую технологии и тактики сыграли в определении солдат как фигур в безымянной массе или личностей, жизнь которых официально должна представлять интерес [Drevilion 2013: 228–233]. Указ от 28 мая 1895 года – печально известная доктрина offensive a outrance, или «наступление до предела», – обострила эти вопросы. Эта тактика наступления объяснялась тем, что жестокая и решительная атака была единственным способом противостоять новой реальности боя, в которой солдаты больше не видели, откуда ведется стрельба [359]. Последствия этого убеждения, которое перешло по прямой линии от Наполеона к Клаузевицу и offensive d outrance и которое наивно преподносилось как победа гуманности над технологиями, вскоре дали о себе знать, когда Франция подсчитала чудовищное количество пострадавших и погибших в Первой мировой войне.
Гуманность на войне с начала XXI века подвергалась критике. Ноам Хомский осудил так называемый «новый военный гуманизм», при котором человечность стала оправданием для решения США и НАТО ввести войска в Косово в 1999 году. По мнению Хомского, обличье «гуманизма» скрыло настоящую экономическую и политическую цель: подтвердить экономическую и военную гегемонию западных демократических сверхдержав. Хомский утверждает, что параюридический статус гуманитарных картелей и конвенций XVIII века создал прецедент для нового военного гуманизма конца XX века, с моральным императивом вместо международного права. Осуждение Хомским гуманитарного интервенционизма ошибочно в том, что, как признал Международный суд ООН, в Косово действительно были совершены преступления против человечества и нарушены военные законы, что делало вмешательство США и НАТО законным. Однако отношение Хомского к опасностям риторики гуманизма по отношению к верховенству закона поднимает очевидные проблемы, которые по-прежнему сопутствуют международным законам войны. Анализируя юридическую концепцию hostis humanigeneris («враг рода человеческого»), Дэн Эдельстайн показывает, что она заложила основу для «тоталитарного правосудия», как подтверждают террор Французской революции и позднее советский и нацистский режимы. Эта форма правосудия предполагала «сосуществование двух параллельных систем правосудия», одной для обычных преступлений, другой для «бесчеловечных» лиц, групп и преступлений, которые считались hors-loi («вне закона») [Edelstein 2009: 269] [360]. Быть врагом человечества означало быть вне закона, что позволяло тоталитарным режимам лишать людей и группы защиты, которую предоставляют законные или естественные права.
Войны с терроризмом в эпоху после 9/11 прибавили сложностей и рисков разделения людей на категории в целях применения международных законов войны. Применительно к Женевским конвенциям террористы находятся в промежуточной зоне, поскольку могут расцениваться как «незаконные комбатанты». Это лишает их при задержании формального статуса военнопленного. Таким образом, заключенные террористы не подлежат действию третьей конвенции, касающейся надлежащего обращения с военнопленными. Это послужило поводом для неприемлемых методов допроса и обращения, даже пыток. Последовали грубейшие нарушения человеческих прав, финансируемые правительством, например использование практики имитации утопления в Вооруженных силах США и Центральном разведывательном управлении (в отличие от правительства США, ООН отнесло эту практику к пыткам) и многочисленные нарушения прав арестантов в иракской тюрьме Абу-Грейб, включая убийства, пытки и сексуальное насилие. Более того, военные тактики в конфликтах по всему миру – Сирии, Йемене, Ираке, Афганистане, Мали, Кот д’Ивуаре – включали в себя многочисленные