Он одновременно и думал, и не думал! Великолепное противопоставление, которое я как-нибудь непременно обыграю.
– Конечно, – терпеливо согласился я, – вам следовало со мной поговорить, однако Анри и Этьен в описательных науках были равны.
– Вы не поняли… Вы их знали и могли бы… Могли придумать… вопросы, на которые бы Этьен ответил, а Анри нет. Когда стало понятно, что выходит ничья… Я попросил вас усложнить… Я думал, вы поймете… подберете…
– Я сделал все что мог.
– Конечно… Наверное, у Дораков был лучший ментор, а вы не догадались спросить такое, чтобы ответил только Этьен. Я недооценил вашу честность. Простите меня!
– Охотно, – иногда приходится кривить душой, и я покривил. – Давайте забудем это недоразумение. Я надеюсь, что вы не раскаетесь в своем решении.
Раскаиваться заработавший ректорский пенсион Дюваль не собирался. Оказывается, он думал об отставке уже несколько лет, и случившееся лишь ускорило развязку.
– Понимаете, мэтр… Лаик нужны другие руки и другая голова… Здесь не все чисто… Я не про призраков и не про ночной колокол, будь они неладны, я про унаров. Тут все, как при Франциске, но это хорошо, когда есть Франциск… Сейчас нужно что-то другое. Ноймаринен… Первый маршал найдет кого-нибудь, кто сумеет.
– Вы в этом уверены? – не выдержал я.
– Ну… – уверенности капитанский глаз отнюдь не излучал. – Он – Первый маршал, он должен…
Прекрасно. Сперва я был должен восстановить справедливость, а теперь герцог Ноймаринен обязан найти того, кто наведет в лаикских конюшнях порядок. Если бы этот господин хотел что-то изменить, он бы давно отправил Дюваля в отставку, а, вернее всего, не назначал вовсе.
– Я вам для чего-нибудь еще нужен?
– Да, – рука капитана опять метнулась к повязке. – Я надеюсь, что вы… что новый капитан вас оценит по заслугам, но… Бывает всякое, иногда люди друг другу… просто не нравятся. Без причины. Если вам придется уйти, я бы хотел…
Водруженный на стол кожаный кошель с королевским гербом был внушителен, по сути, это был не кошель, а небольшой мешок.
– Это премион, – объявил Дюваль, – за беспорочную службу. Мне его прислали вместе с приказом об отставке. Я бы просил… очень просил вас принять его в благодарность и на будущее. Вы молоды… Хеллевальд, когда говорил про вас, объяснил, что наука дело недешевое. Возьмите, прошу.
– Благодарю вас, – начал я, – но…
Некоторые люди всегда знают, что вы хотите им сказать, Дюваль относился именно к таким. Решив, что я отказываюсь, он принялся меня убеждать, хотя я сразу решился принять эти деньги. Хотя бы для того, чтобы они не оказались у какого-нибудь святоши или проходимца, которых бы он нашел в случае моего отказа. Капитан Лаик принадлежал к той части человеческой породы, которая полагает, что откупаться надо от всего, и прежде всего от собственной совести, впрочем, многие неспособны даже на такое. Когда капитанские доводы, наконец, иссякли, я сказал именно то, что он хотел услышать, дополнив парой строк из внезапно полюбившегося ему Веннена. Кажется, он стал почти счастлив.
Через два часа я имел возможность наблюдать, как Дюваль взбирается на свою лошадь и, не оглядываясь, отъезжает от словно бы накрытого сетью из тени и света крыльца. Свои немногочисленные вещи он, как оказалось, отправил еще вчера, задержавшись лишь для того, чтобы объясниться со мной. В какой-то мере это делает Дювалю честь, хотя разговор был нужнее ему, чем мне. Уже бывший капитан Лаик так и не научился отвечать за свои деяния и недеяния. Для душевного спокойствия ему потребовались прощение и напутствие человека, которым он пытался прикрыться. Что ж, он их получил, а я получил возможность расстаться с Лаик, если жизнь здесь станет совсем невыносима.
Я следил за Дювалем, пока он не скрылся среди еще по-весеннему зеленых, но уже пыльных деревьев, после чего, благо капитанские ключи теперь хранились у меня, решил внимательно осмотреть дом, начиная с обычно закрытых подвалов. Держать значительную сумму в жилых комнатах было бы опрометчиво, к тому же помнящая кабитэльские времена Лаик вызывала законное любопытство и до прибытия нового капитана, по сути, принадлежала мне.
Из глубин
Звезды синеют. Деревья качаются.
Вечер как вечер. Зима как зима.
Все прощено. Ничего не прощается.
Музыка. Тьма.
Все мы герои и все мы изменники,
Всем одинаково верим словам.
Что ж, дорогие мои современники,
Весело вам?
О человек, кто бы ты ни был и откуда бы ни явился, – ибо я знаю, что ты придешь, – я Кир, создавший персидскую державу. Не лишай же меня той горстки земли, которая покрывает мое тело.
ЧАСТЬ I
«ИМПЕРАТРИЦА» [6]
Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна.
Глава 1
ТАЛИГ. НОВАЯ ЭПИНЭ
ТАЛИГОЙЯ. б. ОЛЛАРИЯ
399 год К.С. 10-й день Осенних Волн
1
Валме проснулся сам, и ничего хорошего в этом не было. Ничего хорошего не было ни в запахе лаванды, исходившем от простынь, ни в сопевшем в углу рэе Кальперадо. Разобрать в кромешной тьме, который час, виконт не мог, но шести точно не было, иначе Герард, не хуже петуха чуявший, когда пора вопить, уже стоял бы над душой с бритвенным прибором.
Марсель зевнул и закрыл глаза, однако темней от этого не стало. Пожалуй, темней бы не стало, даже если б их кто-нибудь проглотил. А чего вы хотите – ночь, осень, дождь, и это не считая собственной глупости! Виконт лежал, слушал, как барабанит о подоконник не унимающийся ливень, и пытался понять, за какими кошками его понесло за Вороном, да еще таким аллюром. Куда было спешить, если в итоге они позорно застряли в омерзительном при всех своих достоинствах трактире? И это не говоря о том, что спасти Фердинанда всяко бы не вышло, Рокслея и так проучили, а где болтаются Алва с Луиджи, знал разве что Леворукий. Он же знал и то, чем заняться офицеру для особых поручений при особе после бегства оной особы, но по своей злокозненности не говорил.
Пытаться заснуть вновь было глупо, а будить Герарда – жаль, хотя это стало бы прекрасной шуткой: