Может, Мейсон и был прав, называя меня больным ублюдком. Он же очень подробно разъяснил, почему мне даже дышать в её сторону не стоит. Я понимал его опасения и честно не собирался предпринимать никаких мер, решив пустить всё на самотёк. С Прайсом тягаться мне было невыгодно, тем более из-за девчонки. Но всплывшая правда об их «отношениях» и так вовремя озвученное «жених», а не «муж», очень чётко расставили всё по своим местам. Так что безобидный флирт и наша затянувшаяся прелюдия приобрели новые краски. Её поведение распалило мой интерес, и я, не верящий в женскую верность, ещё с большим азартом был намерен проверить границы дозволенного.
– Я готова, – послышался голос Эм, и я распахнул глаза, смотря на её неуверенно мнущуюся в проходе фигуру, одетую в простые серые джинсы и голубую толстовку. Снова смущения? Думала, буду мстить за этот детский хлопок перед носом? Придётся её разочаровать.
Без резких движений я забрал у неё телефон и, не говоря ни слова, пошёл к лестнице, мысленно делая пометку, что голубой определённо ей очень идёт. Весь путь, что мы молча следовали до парадной двери, она громко дышала. Мне даже захотелось проверить её пульс, потому что вдохи были настолько жадными, что не будь на мне одежды, она продышала бы мне в спине дыру.
Снаружи всё стало мрачнее. Уличный воздух полностью пропитался ожиданием дождя, а на горизонте, в самой густоте угольных туч, сверкали хаотичные вспышки молнии, сопровождаемые отдалённым грохотом. Тут не нужно было быть метеорологом, чтобы спрогнозировать ливень. Нужно было валить. И чем скорее, тем лучше.
Отключив сигналку, я открыл дверь и уже хотел сесть в салон, как заметил, что Эм неподвижно стоит возле второй двери и не принимает абсолютно никаких действий.
– В чём дело? – нетерпеливо спросил я.
Она подняла голову и тяжело сглотнула.
– Она двухместная.
– И? Боишься не поместишься?
Меня начало раздражать её странное поведение. Что она ожидала? Что я, как личный водитель, усажу её на заднее сиденье, предложу напитки, включу любимую песню, а после скроюсь за непроницаемой перегородкой?
Я вообще очень устал за этот бесконечный день, но оказалось, ей ещё есть чем меня удивить.
– Можно я сяду за руль?
Что?! Что, твою мать, она только что сказала?! Я ослышался?! За руль?! За руль моей красотки?! Ей по определению мог управлять только я! Даже Мейсон, человек которому я доверял свою жизнь, не смел нервировать меня подобными просьбами. Хотя, только ему я бы и разрешил. Скрипя зубами, но разрешил. Но ей?! Она из ума выжила?! Я даже думать не хотел, насколько по-идиотски ошарашенно выглядело сейчас моё лицо.
– Максвелл, я…
– Значит, так, – сухо и жёстко обрубил я. – Если через пять секунд твоей задницы не будет в тачке, я уезжаю.
Мне надоели её замыкания и, в принципе, весь этот цирк.
Она открыла рот, скорее для того, чтобы выдать очередную порцию нравоучительного дерьма, но честно, я уже был сыт по горло.
Стараясь забить на затравленный взгляд напротив, я скользнул на сиденье и захлопнул дверь. Завёл мотор, включил радио и уставился на приборную панель, ожидая, пока принцесса поймёт, что я не шучу. Пять секунд… Десять… Пятнадцать. Я втрое превысил лимит ожидания, но какого-то чёрта медлил и не спешил ударять по газам.
Тридцать секунд… сорок пять… Минута.
Время истекло.
Я выжал стоп, переключил передачу и реально был готов исчезнуть в ночи, как она с некой осторожностью и опасливостью во взгляде, словно тут террариум со змеями, опустила свой аппетитный зад рядом со мной. Недоуменно приподняв бровь, я наблюдал, как она, нервно вцепившись пальцами в ремень безопасности, судорожно и крайне комично пытается попасть застёжкой в отверстие, будто мы уже на всей скорости несёмся в ближайший столб, и без средств защиты она вот-вот познакомится поближе с лобовым. Несколько секунд моего злорадства, и я, психанув, пристегнул её сам.
Уже через минуту весь салон пропитался клубничным ароматом. Она словно искупалась в бочке ягодного сока и теперь приятно дразнила мои рецепторы своим соблазнительным запахом: не приторным, а каким-то мягким, от которого хотелось облизнуться, как голодному псу.
Мы успели только выехать на трассу, как я заметил, что с ней происходит нечто странное. Как назло, хлынул ливень, и я, включив дворники, мельком бросал на неё взгляды, стараясь не отвлекаться от дороги.
Эм побледнела. Настолько сильно, что на фоне чёрной кожи салона стала напоминать живого мертвеца. На лбу выступили капли пота, и она, не отрываясь от одной точки, расположенной где-то в районе её колен, почти не моргала. Тяжело дышала и тёрла дрожащей ладонью центр груди, спускалась к животу и поднималась обратно. Я пропустил момент, когда она расстегнула ворот толстовки, но вполне чётко видел проступившие на шее красные пятна.
«Какого чёрта происходит?».
– В чём дело? – напряжённо спросил я.
Она не ответила. Лишь непонятно мотнула головой и пробежалась уже напрочь расфокусированным взглядом по салону, не останавливаясь ни на чём конкретном. Дыхание стало совсем тяжёлым. Теперь оно перекрывало даже играющую в салоне музыку.
– Эм, – позвал я снова, сбрасывая скорость до пятнадцати миль в час. – Тебе плохо?
Готов был вмазать сам себе за этот идиотский вопрос. Ей охренительно хорошо. Разве не видно?
Я пристально осмотрел восковое, словно облитое парафином лицо. Отметил побелевшие костяшки пальцев и, вырубив радио, тщательно прислушался к её дыханию, наблюдая за бешено вздымающейся грудной клеткой. Мелькнула мысль об астме. Но, когда она неожиданно расплакалась и начала молотить ладошкой по стеклу, пытаясь выбраться на свободу, будто забыла, что можно сделать это более щадящим способом, я испугался окончательно и резко свернул на обочину. Быстро выбравшись наружу, я тут же промок до самых трусов и, открыв пассажирскую дверь, не церемонясь, вытащил Эм.
Холодный ливень хлестал беспощадно, но даже он не смог привести её в чувство. Она вообще не понимала, что происходит и где находится. Она кричала, ревела взахлёб, била меня по лицу и телу. И дышала так, что казалось, ещё немного и откинется прямо здесь.
Версия астмы отпала. Теперь я понял, что имею дело с панической атакой, причём в очень тяжёлой форме. Вопреки моему дерьмовому прошлому, этой болезнью я не страдал, и поэтому мне ничего не оставалось, как самому начать придумывать и