— Пишите мне. Пишите мне о том, что меня касается. Все, что услышите, что говорят ваши старшие, что слышно из консулата кантона, какие решения принимает кантон по поводу войны со мной.
— Так сие писать нельзя, — медленно и с сомнением говорил господин Веллер. — Коли узнают, так головы не сносить…
— Но как быть по-другому? — убеждал его кавалер. — К примеру, совет кантона снова решил собрать против меня войско, консулат прислал вам в казначейство запрос на деньги — вы мне сразу пишете, сколько и на какое войско выделено денег. Коли войско малое, так я стану на берегу, чтобы оно меня видело и высаживаться не решалось, а коли войско большое будет, так я с людишками своими уйду из Эшбахта в Мален или во Фринланд — вот и нет войны, нет крови. И в том ваша заслуга будет.
Юный писарь молчал, кажется, слова кавалера ему и казались правильными, но он тоже был непрост, а может, и боялся. И тогда Фолькоф щелкнул пальцами и протянул руку Сычу. Тот сразу на ладонь ему выложил пять прекрасных золотых гульденов, которые раньше забрал у трусливого купца.
— Сказали мне, что у вас жена есть? — снова заговорил кавалер.
— Есть, — кивал писарь.
— Молодые женщины жадны до денег, — продолжал Волков, выкладывая гульден на стол перед Веллером. — А дети?
— Двое сыновей у меня.
— Отлично. — Кавалер положил еще две золотые монеты. — Каждому сыну. А вот эти последние две — это вам, в молодости всегда много желаний. И если ценную весть мне сообщите, еще будет вам золото или серебро.
Писарь смотрел на деньги, что лежали перед ним на столе, но брать не спешил.
— Ну, — толкнул его в спину Сыч, — чего таращишься, хватай, вон сколько деньжищ. Тебе и за три года столько не заработать.
Волков видел это необыкновенное волшебство не раз. Он знал, как притягивают к себе деньги, если лежат вот так перед человеком. Манят своим дивным блеском, как распутная красавица обнаженным бедром, словно соблазняют, словно уговаривают тихими, мягкими и ласковыми голосами. Просят протянуть руку и взять. Лежат себе, сиротливые, беззащитные, в море алчных и цепких рук, и зовут именно тебя, просят сгрести в пятерню, спрятать в кошель, а лучше за пазуху, ближе к сердцу. И лишь одна вещь может остановить человека в этом искушении — это страх. И страх нужно задавить, принизить до земли, а для этого следует говорить человеку, что все будет хорошо, пусть даже это и не так, но нужно именно это и говорить, и тогда деньги заставят его поверить. Даже против его воли.
— Вам нечего опасаться, — проговорил Фолькоф, глядя, как писарь косится на это великолепное золото. — Никто никогда о том не узнает, и ни стыда, ни позора в том нет, вы же не из корысти помогать будете врагу, а для того, чтобы враг стал другом и добрым соседом. Чтобы была любовь промеж нами, ведь и Господь учит нас любви. Ведь учит?
— Учит, — кивнул писарь.
— Вот и прекрасно, берите деньги и будьте моим другом.
Волков протянул ему руку. Господин Веллер с почтением пожал руку кавалеру и… принялся собирать деньги со стола. Дело сделано. Кавалер был доволен, Сыч улыбался.
— Вы будете встречаться с вашим другом купцом раз в две недели, говорить, как идут дела, и писать мне краткие сообщения. Хорошо?
— Хорошо, — опять кивнул писарь.
Волков встал.
— Ну, в таком случае не буду вам мешать.
— А вы не останетесь на обед? — удивился Франс Веллер.
— Нет-нет, у меня много дел, дальше с вами будет общаться господин Сыч, он человек славный и весельчак большой, но обманывать его я вам не рекомендую. Может обидеться. — Кавалер сделал многозначительную паузу. — И все ногти вырвать, один за одним.
Писарь Веллер побледнел и покосился на Сыча. Тот широко улыбался беззубой улыбкой: «Да ну, что вы такое говорите, экселенц?»
— Так что постарайтесь его не злить, — заметил кавалер и пошел к двери.
Люди из свиты последовали за ним, а тут в соседней комнате, за закрытой дверью, что-то уронили и послышались голоса. Волков остановился, приблизился к двери и открыл ее. Там на лавке сидели четыре девки в исподнем, нарумяненные, напомаженные, с голыми руками и плечами. Девки были молоды и хороши собой и уже выпили вина. Одна, самая задорная, протянула к Волкову руки, так что груди ее затряслись.
— Ах, добрый господин, а не вас ли нам велено дожидаться?
— Надоело уже тут сидеть, — добавила другая, — когда вы нас уже позовете, а то вы всё говорите да говорите.
— Цыц, вы, курицы! — Из-за плеча Волкова выглядывал Сыч. — Велено сидеть ждать, так сидите. Когда надо, тогда и позовем. — И, уже обращаясь к кавалеру, продолжал: — Это гостю нашему.
— Я смотрю, ты с запасом взял. Не треснет ли гость?
— Это чтобы посиделки эти ему запомнились. Чтобы когда позовем, так сам сюда ехал.
— И во сколько мне это обойдется? Девки-то молодые, видно недешевые.
— А тут, экселенц, лучше не жадничать, этот писарь нам одним письмецом, одной весточкой все отработать сможет. Так что пусть запомнит, каких ладных девок мы ему приводили.
Волков посмотрел на девок — и вправду ладные, — взглянул на Сыча.
— По лету кантон новую войну начнет, а может, и по весне, как только дороги станут, у меня каждый талер на счету, ты не транжирь. — И пошел к двери.
⠀⠀
⠀⠀
Глава 37
⠀⠀
Когда только Брунхильда въехала на телеге во двор, когда только вылезала из нее грузно, со вздохами, увидала карету великолепную.
— Вижу, брат мой, балуете вы жену вашу, — произнесла Брунхильда, — у меня, графини, и то такой кареты нет.
Госпоже Ланге, что была тут же, лучше бы промолчать, так нет же, ее, заразу, как распирало:
— Господин сию карету не жене купил.
Брунхильда из телеги вылезла, дух перевела, платье оправила и уже с любопытством поинтересовалась:
— А кому же он ее купил?
— Мне, — отвечала Бригитт и улыбалась, улыбалась подло и с вызовом.
Бригитт словно все дело к раздору вела, к склоке, зачем ей сие — непонятно. Замерла Брунхильда, глядя на Бригитт, так и стоят