– Так ты это решила, Исидора? И ты действительно решила…
– Умереть! – тем же твердым голосом ответила девушка.
Лицо ее сохраняло прежнее спокойное выражение, и, глядя на нее, можно было поверить, что она на самом деле способна совершить то, что задумала. И при виде этого нежного существа, в котором соединились вечные соперники, сила и слабость, красота и смерть, каждая жилка в Мельмоте затрепетала с неведомой до той поры силой.
– Так, значит, ты можешь, – сказал он, отворачиваясь от нее, нежно, но в то же время как будто стыдясь этой нежности, – так, значит, ты можешь умереть ради того, ради кого ты не хочешь жить?
– Я сказала, что скорее умру, нежели стану женой Монтильи, – ответила Исидора. – Я ничего не знаю о смерти; правда, и о жизни я знаю не больше, но лучше пусть я погибну, чем нарушу свою клятву, сделавшись женой человека, полюбить которого я не смогу.
– Но почему же ты не сможешь его полюбить? – спросил Мельмот, играя сердцем, которое билось у него в руке, как жестокосердый мальчишка играет птицей, привязав ее за ногу ниткой.
– Потому что любить я могу только одного. Ты был первым человеческим существом, которое я встретила, ты научил меня и говорить, и чувствовать. Твой образ неизменно стоит передо мной, все равно, здесь ты или нет, вижу я тебя во сне или наяву. Мне случалось видеть людей более красивых, слышать голоса более нежные, я могла встретить и более чуткое сердце, но ты – это первый неизгладимый образ, который запечатлелся в моей душе; черты его останутся во мне до тех пор, пока сама я не превращусь в горстку праха. Я полюбила тебя вовсе не за привлекательную наружность, не за ласковое обращение, не за приятные речи – словом, не за все то, за что, как говорят, любят женщины, – я полюбила тебя потому, что ты был для меня первым и единственным связующим звеном между миром людей и моим сердцем, существом, которое познакомило меня с удивительным инструментом, заключенным где-то внутри меня самой, который оставался нетронутым и неведомым мне; струны его до тех пор, пока они еще будут звучать, послушны одному тому, кто впервые исторг из них звуки, и никому другому; потому что образ твой связан в моем воображении со всем величием природы, потому что твой голос, когда я впервые его услыхала, доносился до меня вместе с рокотом океана и музыкой звезд. И ныне еще его звучание воскрешает во мне неизъяснимую благословенную прелесть картин природы, среди которой я впервые его услыхала, и ныне я внимаю ему, как изгнанник, который слышит музыку родных краев на далекой чужбине; потому что в образе этом для меня соединилось все: природа и чувство, воспоминание и надежда, – и среди того света, которым была озарена моя прошлая жизнь, и того мрака, в который погрузилась нынешняя, есть только одно существо, чья подлинность и чья сила остаются, проходя сквозь свет и сквозь тень. Я похожа на путника, который проехал много стран и ищет в них только одного – солнца, которое все равно изливает свой свет, сияет ли оно ярко или затянуто тучами. Я полюбила один раз – и навсегда!
И, задрожав при этих словах, она добавила с целомудрием и девической гордостью, которые всегда дополняют друг друга и чей союз означает для сердца и плен, и свободу от плена:
– Чувствами, которые я доверила тебе, можно злоупотребить, но охладить их никто не может.
– И это твои настоящие чувства? – спросил Мельмот после долгого молчания, во время которого он то и дело срывался с места и принимался ходить взад и вперед, как человек, которого одолевают неотвязные и тягостные мысли.
– Настоящие! – воскликнула Исидора, и щеки ее зарделись вспыхнувшим вдруг румянцем. – Настоящие! Да разве я способна сказать что-то ненастоящее? Разве я могу так скоро позабыть мою прежнюю жизнь?
Мельмот поднял голову и еще раз на нее посмотрел.
– Если ты так решила, если чувства твои действительно таковы…
– Да, да!.. – воскликнула Исидора; отдернув протянутые к нему руки, она закрыла ими свои воспаленные глаза; он увидел, как меж тонкими пальцами проступили слезы.
– Тогда подумай о том, что тебя ожидает! – сказал Мельмот медленно и произнося каждое слово с трудом и как будто даже с известным сочувствием к своей жертве. – Союз с человеком, которого ты не можешь полюбить, или же непрестанная вражда, тягостное, изнурительное, можно сказать, даже гибельное для тебя преследование твоей семьи! Подумай о днях, что…
– О, не заставляй меня о них думать! – вскричала Исидора, в отчаянии заламывая руки. – Скажи мне… скажи мне, что можно сделать, чтобы вырваться из этого плена!
– По правде говоря, – ответил Мельмот, нахмурив брови так, что на лбу его залегли глубокие складки и невозможно было определить, какое выражение преобладало в эту минуту на его сосредоточенном лице, была то ирония или глубокое искреннее чувство, – не вижу для тебя другого выхода, как стать моей женой.
– Стать твоей женой! – воскликнула Исидора, отходя от окна. – Стать твоей женой! – И она закрыла руками лицо. И в эту минуту, когда до ее заветной надежды, до той ниточки, на которой держалась вся ее жизнь, можно было уже дотянуться рукой, ей стало вдруг страшно к ней прикоснуться. – Выйти за тебя замуж – да разве это возможно?
– Все возможно для тех, кто любит, – ответил Мельмот со своей сардонической усмешкой, которую теперь скрывала ночная мгла.
– И ты обвенчаешься со мной так, как того требует вера, которую я исповедую?
– Ну да!