Она засомневалась, стоит ли опускать письмо в почтовый ящик, зная, чем это обернется.
Ответ пришел на следующий день:
Благослови тебя Бог, Венеция! Ты была для меня другом и ангелом, так почему же не женой? Ума не приложу. Ты об этом никогда не задумывалась? Твой Эд. Монтегю.
Десять дней спустя, на второй неделе февраля, Чаррингтонскую палату вдруг освободили от пациентов-горожан и целиком отвели раненым солдатам. Вместе с грязью на ботинках и военной формой цвета хаки они принесли с собой картины и запахи полевых госпиталей Северной Франции: траншейные стопы [39] и гангрену, ампутированные руки и ноги, раздробленные челюсти и проломленные черепа, открытые осколочные раны, которые необходимо было промывать и перевязывать ежедневно.
Кое-кто из молодых солдат пытался флиртовать с Венецией. Другие угрюмо молчали. Некоторые переговаривались между собой, или безостановочно тряслись, или обращались к призракам, которых видели только они сами. С такими она проводила больше всего времени, сидя на краешке койки и держа за руку. В первый раз она почувствовала, что делает что-то полезное.
Однажды в начале дня в палату зашел швейцар со стремянкой и повесил под потолком Юнион-Джек для придания патриотической атмосферы. Немного погодя появился щегольски одетый мужчина лет шестидесяти с сопровождающим. Венеция толкала вдоль прохода тележку, нагруженную чашками с чистой водой, бутылками с антисептиком и свежими бинтами, и была слишком занята, чтобы к нему приглядываться. Она надела коричневые резиновые перчатки и начала перевязывать молодого солдата с тяжелыми осколочными ранами. Наверное, ему было очень больно, но он старался не подавать вида. Он был из тех, кто заигрывал с ней. Солдат посмотрел куда-то ей за спину:
– Вот что я вам скажу, мисс. Не оборачивайтесь, но нас с вами рисуют.
Она оглянулась. Посетитель облачился в мятый желтовато-коричневый полотняный жакет, который мог бы носить хозяин лавки, и установил мольберт. Он стоял в нескольких ярдах от Венеции с палитрой в одной руке и кистью в другой и наносил на холст быстрые короткие мазки.
– Здравствуйте, мисс Стэнли, – плавно махнул он кистью. – Надеюсь, вы не возражаете?
Она не сразу узнала его.
– Мистер Лавери?
Они встречались на ланче на Даунинг-стрит.
– Я здесь по официальному поручению Военного министерства, – сказал он. – Для истории. Пожалуйста, продолжайте, не обращайте внимания.
– Как скажете, – ответила она и продолжила перевязку, но тут же скорчила гримасу и шепнула молодому солдату: – Надо же, для истории!
– Это знаменитый художник?
– Да, знаменитый. Лежите тихо.
– Нет, вы только представьте: мы с вами вместе на одной картине.
– Он рисует женщин из высшего общества. За большие деньги.
– Тогда вы должны сказать мне спасибо, мисс. Вас он нарисует бесплатно.
– Очень смешно. Все, готово.
Солдат попробовал пошевелить рукой:
– С ней будет все в порядке, когда рана заживет?
– Вероятно, она всегда будет плохо сгибаться. Мышцы разрезаны очень глубоко. Но вы привыкнете.
– Жаль, рука-то правая. Я не написал ни одного письма домой с того дня, как меня ранили.
– Если хотите, я могу написать за вас. – Она улыбнулась; ей понравилась его беззастенчивость. – Это меньшее, чем я могу отблагодарить вас за то, что меня нарисовали.
Димер как раз брился тем утром, когда услышал, как хлопнула крышка почтового ящика. Такое случалось крайне редко, и он поспешил закончить бритье, вытер лицо полотенцем и, даже не надев рубашку, спустился по лестнице на первый этаж. Наклонился забрать письмо и внезапно замер. Почерк Венеции Стэнли трудно было спутать с каким-то другим: крупные заглавные буквы с росчерком вверх, строчные – маленькие, почти печатные, и большой интервал между словами. Димер потрясенно смотрел на свои имя и адрес, написанные ее рукой. Потом отнес конверт в кухню, положил на стол, глубоко вдохнул и только после этого открыл.
Среда, 10 февраля 1915 года
Привет, старик, ты бы сам ни за что не догадался, но я вернулся в Англию. Гансы меня слегка зацепили осколком и так разворотили руку, что зашивать пришлось в Лондонской больнице, в Чаррингтонской палате, если вдруг надумаешь меня навестить. Не беспокойся, через неделю-другую я буду как новенький, просто решил, что ты должен знать. Письмо за меня любезно написала прелестная санитарка.
Его накрыла волна облегчения оттого, что Фред жив и что Венеция написала ему вовсе не за тем, чтобы потребовать ответа, почему он читает ее письма. Она просто работала санитаркой в палате, где лежал брат, – странное совпадение, но чего только не бывает. Так или иначе, но он решил принять эту историю за чистую монету.
По дороге в Маунт-Плезант он отправил Фреду телеграмму о том, что навестит его вечером после работы. Конечно, Димер мог при этом столкнуться лицом к лицу с Венецией, но посчитал, что риск не настолько велик, чтобы помешать ему увидеться с братом.
День тянулся еще медленнее, чем обычно. Утром он открыл письмо от премьер-министра, написанное накануне вечером:
Сегодня утром пришла секретная телеграмма от адмирала (Кардена), кот. видели только Уинстон, Грей, К. и я, о том, что операцию, кот. должна была начаться в следующий понедельник, пришлось отложить на несколько дней, поскольку не удалось собрать необходимое число минных тральщиков.
Димер понял, что это за «операция» – атака на Дарданеллы. Санитарка Стэнли снова знала о военных планах больше, чем многие в кабинете министров.
Днем поступило письмо от Венеции, в котором, похоже, упоминался Фред:
У нас большой приток раненых из Франции, некоторые случаи довольно тяжелые (меня пугает мысль о том, что многие их товарищи были настолько плохи, что их нельзя было эвакуировать, а этим беднягам еще повезло). Они выглядят совсем мальчишками. Я делаю все, что могу, чтобы подбодрить их, не просто перевязываю раны, но и сижу рядом с ними, прикуриваю им сигареты, помогаю писать письма родным…
Вечером доставили последнее письмо от