— … пороха пушечного тридцать бочек, ружейного — сорок восемь, — бубнил интендант. — Фитили, пыжи, свинец в слитках… А, вот еще, ваше благородие. Неведомо зачем, Государь перед отъездом велел привезти. «Потешные огни». Четыре телеги. Целый фейерверк для празднования будущей победы. Куда их теперь девать, ума не приложу. Только место на складе занимают.
Полковник Сытин неодобрительно крякнул.
— Государь наш шутить изволит. Нам бы ядер побольше, а не хлопушек.
Но у меня родилась идея. Фейерверк. Магниевая пыль. Селитра. Окислители. Химическая реакция с выделением огромного количества световой и звуковой энергии. Подняв руку, я остановил интенданта.
— Достаточно. Оставьте бумаги. Свободны.
Когда он, пятясь, выскользнул из палатки, я обвел взглядом офицеров. Я уже видел все. Операция выстроилась в голове. Атаковать нервы. Бить по разуму. Цель — вызвать в замкнутом пространстве крепости каскадный сбой системы управления. Посеять хаос, который парализует их волю к сопротивлению еще до того, как первый наш солдат выскочит из укрытий.
— Господа, — произнес я, хватая угольный грифель. — Забудьте все, что вы знаете об осаде крепостей. Мы устроим для Азова представление. Психологический театр военных действий.
На чистом листе пергамента начали появляться эскизы, не имевшие ничего общего с траншеями и бастионами. Первым я набросал простой жестяной цилиндр, похожий на банку для солдатской крупы.
— Вот наш главный довод, — я ткнул в него грифелем. — Светошумовой заряд. Корпус. Внутри — смесь из толченого магния из «потешных огней» и калийной селитры из пороховых погребов. Простейший фитиль. Сотни таких штук. В час «Хэ» наши штурмовые группы забрасывают их на стены и во внутренние дворы. Эффект — мгновенная, ослепляющая вспышка, ярче полуденного солнца, и оглушающий хлопок, от которого закладывает уши и темнеет в глазах. На несколько драгоценных секунд все, кто окажется рядом, превратятся в слепых и глухих истуканов. Их артиллеристы не смогут навести орудия, а стрелки не посмеют высунуться из укрытий. Мы отключим им зрение и слух.
— Шутихами крепость брать? — недоверчиво пробасил Сытин, глядя на мой чертеж как на рисунок сумасшедшего. — Это, простите, ваше благородие, ребячество какое-то.
— Это «ребячество» заставит их опытных канониров ослепнуть в самый решающий момент, Афанасий Игнатьевич, — спокойно, почти ласково ответил я, не поднимая головы от чертежа. — И это только начало.
Не давая им опомниться, я достал из своего походного мешка неуклюжий, собранный на скорую руку механизм из шестеренок и медного раструба — прототип ручной сирены, что сунул мне на прощание Гришка.
— А это — наш голос. — Я с грохотом поставил его на стол. — Еще не воет, как надо, но мы быстро доведем до ума и размножим. Десяток таких устройств, установленных на передовых позициях. В нужный момент они начнут вращаться. И издадут звук, которого никто из них никогда не слышал — выворачивающий нутро, душу скребущий механический вой, от которого стынет кровь в жилах. Он будет давить на нервы, сводить с ума, не давать услышать приказы своих командиров. Мы ударим по их ушам. Мы заглушим их волю.
Отложив сирену, я снова взялся за грифель, начертив схему расположения наших сил вокруг крепости.
— И наконец, финал. Пока их гарнизон будет ослеплен и оглушен, пока их души будет терзать вой наших сирен, мы запустим фейерверк. Весь. Сразу с трех сторон. Сотни ракет взлетят в небо, создавая иллюзию массированной атаки с нескольких направлений одновременно. Командиры, не видя, что происходит, не слыша приказов и получая панические донесения об атаке отовсюду, начнут метать резервы из одного конца крепости в другой. В их рядах начнется сумятица. А для нас — фейерверки дадут небольшое освещение для ночной атаки.
Я обвел взглядом их ошеломленные лица. Артиллерийский подполковник смотрел на меня с откровенным ужасом, Сытин — с мрачным, тяжелым недоверием, а в глазах Орлова, стоявшего у входа, разгорался огонек понимания (вот кто точно знает цену моим «придумкам»).
— Мы атакуем их страх, господа. Мы превратим их неприступную крепость в ловушку, в которой они сами себя сожрут от ужаса. Мы вызовем полный коллапс. И только тогда, когда их воля будет сломлена, когда их командиры потеряют управление, — я сделал паузу, обводя грифелем единственный участок стены, — только тогда пойдут наши штурмовые отряды.
Я отложил грифель. На пергаменте лежал план невиданной доселе атаки.
Тишина в палатке чуть ли не звенела. Офицеры обмениваясь тяжелыми взглядами, в которых недоумение боролось с откровенным скепсисом. Первым, как я и ожидал, не выдержал полковник Сытин. С натужным скрипом походной табуретки он грузно оперся побелевшими костяшками пальцев о стол и посмотрел на меня в упор. В его взгляде было усталое, отеческое снисхождение к зарвавшемуся, по его мнению, юнцу, который возомнил себя стратегом.
— Петр Алексеевич, — начал он взвешенно, словно отмеряя каждое слово на аптекарских весах. — Мы люди военные, простые. Твои «потешные огни» да дьявольские свистульки — дело, может, и занятное. Для ярмарочного балагана. Но здесь, прости, война. Здесь кровь льется настоящая. Мы не можем рисковать тысячами солдатских жизней ради… фокусов.
— Вы считаете это фокусами, полковник?
— А чем же еще? — он развел руками, ища поддержки у остальных. — Вы предлагаете нам играть в разбойников, пугать басурман криками да трещотками, в то время как настоящая война требует иного. Порядка. Терпения. Расчета. — Он обвел взглядом остальных офицеров, и те согласно закивали, обретя лидера. — Единственный разумный путь в нашем положении — тот, которому ты сам нас и учил под Нарвой. Зарыться в землю. Глубже. Построить надежные редуты, укрепить фланги, наладить караульную службу. Перейти к глухой, изматывающей осаде. Да, это долго. Да, мы понесем потери. Но так мы сохраним армию. Дождемся весны, подкреплений от Государя и тогда уже, с новыми силами, по-настоящему ударим. А твои затеи, прости великодушно, — верный путь к позору.
Он тяжело опустился на табуретку, довольный своей речью. Его план был безупречен с точки зрения военной науки. И абсолютно