ЗАДУМЧИВО ЦЕЛОВАТЬ,
ЗАДУМЧИВО ВЕРИТЬ,
я вернулся ЗАДУМЧИВО.
В ДВУХ ШАГАХ ОТ ДВУХ ШАГОВ
УВИДЕЛ Я ДВОЙНИКА БОГА —
это был мой тройник:
БЫК — ДЕВОЧКА,
БЫК — БАБОЧКА,
и мы пригубили друг друга.
Мы ПРИГУБЛЯЛИ ДРУГ ДРУГА,
мы ТАНЦЕВАЛИ ДРУГ ДРУГА,
мы ПИЛИ ДРУГ ДРУГА,
пока я говорил:
— ГОСПОДИ,
ТЫ СВЕТИШЬ ТАКИМ СВЕТОМ,
ЧТО Я НЕ ВИЖУ ТЕБЯ!
114
Проснулся я: ещё не умер!
Кто это пляшет под луной
в холмистых зим архитектуре
ко мне повёрнутый спиной?
Мы все чудовищно устали:
всё скверно, ежели не пить,
мой двойничок, бедняжка, Алик,
но ты по-прежнему пиитъ.
Я говорю: «Покойной ночи!»
России, дереву, жуку.
Уютные читают очи
в постели Пушкина строку.
115
Моё веселье — вдохновенье:
в стихах ли, с девой — всё равно,
но если морфием по вене,
то и веселье не нужнo!
Однако если сведено
и то, и то в одно теченье,
то, Бог мой, что за наслажденье
мне за стихи мои дано!
И что за небо за рекой!
Послушны музыке какой
танцуют кони у дороги
с роскошной девой при луне —
вот так меня читают боги
в своей высокой тишине!
116–117. Два одинаковых сонета
1
Любовь моя, спи, золотко моё,
вся кожею атласною одета.
Мне кажется, что мы встречались где-то:
мне так знаком сосок твой и бельё.
О, как к лицу! о, как тебе! о, как идёт!
весь этот день, весь этот Бах, всё тело это!
и этот день, и этот Бах, и самолёт,
летящий там, летящий здесь, летящий где-то!
И в этот сад, и в этот Бах, и в этот миг
усни, любовь моя, усни, не укрываясь:
и лик и зад, и зад и пах, и пах и лик —
пусть всё уснёт, пусть всё уснёт, моя живая!
Не приближаясь ни на йоту, ни на шаг,
отдайся мне во всех садах и падежах!
2
Любовь моя, спи, золотко моё,
вся кожею атласною одета.
Мне кажется, что мы встречались где-то:
мне так знаком сосок твой и бельё.
О, как к лицу! о, как тебе! о, как идёт!
весь этот день, весь этот Бах, всё тело это!
и этот день, и этот Бах, и самолёт,
летящий там, летящий здесь, летящий где-то!
И в этот сад, и в этот Бах, и в этот миг
усни, любовь моя, усни, не укрываясь:
и лик и зад, и зад и пах, и пах и лик —
пусть всё уснёт, пусть всё уснёт, моя живая!
Не приближаясь ни на йоту, ни на шаг,
отдайся мне во всех садах и падежах!
118. Пустой сонет
Кто вас любил восторженней, чем я? Храни вас Бог, храни вас Бог, храни вас Боже. Стоят сады, стоят сады, стоят в ночах, и вы в садах, и вы в садах стоите тоже. Хотел бы я, хотел бы я свою печаль вам так внушить, вам так внушить, не потревожив ваш вид травы ночной, ваш вид её ручья, чтоб та печаль, чтоб та трава нам стала ложем. Проникнуть в ночь, проникнуть в сад, проникнуть в вас, поднять глаза, поднять глаза, чтоб с небесами сравнить и ночь в саду, и сад в ночи, и сад, что полон вашими ночными голосами. Иду на них. Лицо полно глазами… Чтоб вы стояли в них, сады стоят.
119
Вокруг лежащая природа
метафорической была.
Стояло дерево — урода,
в нём птица, Господи, жила.
Когда же птица умерла,
собралась уйма тут народа:
«Пошли летать вкруг огорода!»
Пошли летать вкруг огорода,
летали, прыгали, а что?
На то и вечер благородный,
сирень и бабочки на то!
120
Г.
Неушто кто-то смеет вас обнять? —
Ночь и река в ночи не столь красивы!
О, как прекрасной столь решиться быть смогли вы,
что, жизнь прожив, я жить хочу опять!
Я цезарь сам. Но вы такая знать,
что я в толпе, глазеющей учтиво:
вон ваша грудь! вон ноги ей под стать!
и если лик таков, так что же пах за диво!
Когда б вы были бабочкой ночной,
я б стал свечой, летающей пред вами!
Блистает ночь рекой и небесами.
Смотрю на вас — так тихо предо мной!
Хотел бы я коснуться вас рукой,
чтоб долгое иметь воспоминанье.
121
Нас всех по пальцам перечесть,
но по перстам! Друзья, откуда
мне выпала такая честь
быть среди вас? Но долго ль буду?
На всякий случай: будь здоров
любой из