Католический писатель, если он мыслит церковно, будет воспринимать жизнь с точки зрения центральной христианской тайны: что, несмотря на весь ее ужас, Бог счел ее достойной того, чтобы за нее умереть.
Антипатия к идолопоклонству – второе, что роднит данных художников-пророков с библейскими пророками. Это первая заповедь, «да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх 20:3), отражающая, возможно, величайшую духовную битву израильтян. Идолопоклонство – важнейшая тема для Иезекииля, появляющаяся почти в каждой главе его книги. Еврейское слово, обозначающее идолов, gillûlîm, буквально означает «навозные шарики» (Joyce, 2009, с. 91). Центральное место у библейского пророка занимает выявление и уничтожение идолов не только из дерева и камня, но и идолов власти, богатства, жестокости, всего, что обращает бедняков в рабов. Художниками-пророками движет та же страсть. Пророчество в библейской традиции в первую очередь понимается как разоблачение несправедливости и зла настоящего момента, вызванных идолопоклонством, преданностью ложным богам. Пороки существующей культуры и ее самообманы четко идентифицируются, вслед за чем следует осуждение зла и кара. Но в случае художников-пророков кара не всегда проговаривается, поскольку метафоры и символы часто остаются открытыми, позволяя аудитории самостоятельно прийти к надлежащим выводам в свое время. «Имеющей уши да услышит» и будет сподвигнут осудить себя самого.
Данте подробно описывает наших идолов в «Аде». Сначала он спускается в вечное обиталище потерянных душ, Ад, через девять кругов мучений к бездне в центре земли, и с каждым кругом все глубже погружается в царство грехов, стоящее за нашими идолами: похоть, обжорство, алчность, расточительность, гнев, уныние, насилие, убийство, самоубийство, богохульство, содомия, ростовщичество, мошенничество, сводничество, совращение, лесть, симония, колдовство, взяточничество, лицемерие, воровство, лукавые советы, раздор, обман и предательство. Он приравнивает грех к пагубной привычке, добровольно выбранной в жизни, которую отчаявшийся грешник вынужден непрерывно повторять и после смерти (Dante, 1950). В «Чистилище» Данте критикует идола политической власти, созданного Церковью путем соединения папства с монархией, в видении, объясненном Беатриче в саду (Purg. XXXII, 34–78; Collins, 1989, с. 148–149).
Ненависть Джона Мильтона к идолопоклонству и его опасностям пронизывает все его творчество. Кристофер Хилл утверждает, что «идолопоклонство – это объединяющее слово для всего, что он ненавидел» (Hill, 2020, с. 64). Нортроп Фрай [44] обращается к пророческой теме во всем творчестве Мильтона и утверждает, что для Мильтона пророк это не утопист или социальный организатор. Он иконоборец, тот, кто разрушает ложных идолов, которым поклоняется человечество. Мильтон разделяет сферы мирского и духовного. Подобно Данте, он верил, что церковь стала частью мирской сферы, создав христианское фарисейство, силу государственной тирании, и ее примером является отсутствие свободы говорить и верить в соответствии со своей совестью. Однако для Мильтона духовный авторитет существует и за пределами церкви, на мирской арене: во дворах и на рыночных площадях, где потомки пророков и апостолов выступают в роли проповедников и авторов книг. Если они не выступят против ложных идолов, которым поклоняется человечество, люди никогда не услышат откровения Божьего, которое всегда чуждо человеческому естеству, угрожающе и опасно (Milton, 1951, с. 8).
Федор Достоевский объявляет о ложном боге подрастающих молодых светских гуманистов и исследует со многих точек зрения ограниченность их понимания и его последствия. Они видят страдание и задаются вопросом, как добрый Бог может его игнорировать. Но они не понимают, что, сменив Бога на идола материализма, они лишают себя свободы и лишь вызывают иной вид страданий. Подобно Ивану в «Братьях Карамазовых» и Раскольникову в «Преступлении и наказании», они хотят положить конец массовым страданиям человечества, заняв место Бога и покончив с христианством, принеся апокалипсис через кровопролитие, если потребуется. Достоевский стремится сокрушить идол материализма, тщательно исследуя взаимосвязь между злом и страданием в своих романах, показывая, что, на самом деле, они являются необходимыми коррелятами человеческого достоинства и свободы. Роберт Николс объявляет Достоевского темным пророком грядущей богопротивной революции, которая через тридцать шесть лет после его смерти воплотилась в полной мере вместе с большевизмом (Nichols, 1993). Согласно Троцкому, при большевизме:
Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше… Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса.
Спустя годы после этой революции Андрей Тарковский подверг критике мертвый идол материализма в своих фильмах, снятых в рамках советской структуры. В «Запечатленном времени» он пишет:
Наш мир раздираем между добром и злом, между духовностью и прагматизмом. Мир человека строится по материалистическим законам, ибо человек придает обществу формы мертвой материи, а потом переносит эти законы на себя. Поэтому он не верит в дух и отрицает Бога… Как он может увидеть дух, чудо, Бога, если им, с его точки зрения, нет места в созданной структуре, если они избыточны, бесполезны?
Не только материализм, но и современная массовая потребительская культура является для Тарковского идолом, калечащим души. Она преграждает индивиду путь к коренным вопросам его существования и осознанию самого себя как существа духовного (Tarkovsky, 1986, с. 42).
Я вижу свой долг в том, чтобы натолкнуть на размышления о том специфически человеческом и вечном, что живет в душе каждого. Но это вечное и главное чаще всего игнорируется человеком, хотя его судьба в его руках: он гоняется за призрачными идолами.
Художник-пророк Фланнери О’Коннор ведет борьбу с поклонением светского гуманиста идолам самодовольства и самообмана (роман «Царство небесное силою берется» и рассказ «Озноб»). Самонадеянность гуманизма для нее – величайшее зло, поскольку он отрицает физическую боль, душевную боль и всякую потребность в благодати, которая для О’Коннор является высшей необходимостью. Размышляя об этом идоле, Роуэн Уильямс пишет: «Гуманизм, отрицающий факты душевных и физических страданий и, прежде всего, способность человеческого разума к неправде [самообману] приводят к смерти. Повествование [О’Коннор] направлено на то, чтобы показать, насколько это действительно так» (Williams, 2005, с. 117–118).
Самодовольное и недалекое предположение, что культурная религия раскрывает Бога (рассказы «Спина Паркера» и «Откровение»), это еще один идол, яростно атакуемый О’Коннор. Она утверждает:
Именно жизнь нашего века мы желаем видеть и судить… Такова драматургия, что возлагает на писателя обязанность одним махом и отражать, и осуждать. Когда героем такого писателя становится гротеск, то он не просто показывает нам, кто мы такие, но и какими мы были и кем могли бы стать. В его пророке-гротеске проявляется образ его