Здесь можно сделать и некое обобщение: Аронзон в своем созерцании устремлен к точке, в которой происходит одновременно совпадение и несовпадение. Созерцаемое лицо перенимает трансцендируемый от автоперсонажа путь к совпадению, но это не означает, что «я» совпадет с созерцаемым, как с самим собой. Любой «объект» может независимо от воли созерцателя стать созерцаемым, то есть такой принцип сохраняет за всем свободную волю, и вместе с этим любой «объект» может в момент его созерцания измениться, «перелицеваться». Нечто схожее происходит и с «я». Только в «мы» Аронзон находит возможность совпадения: «я… за нами, / за нами мы» (1969–1970, № 135), «мы идем за нами» (1970, № 148). Это совпадение-единение в «мы» связано с именем, даваемым другому. Как же может быть поименован сам именующий («умру никак не назван», № 32)?
Будучи далек от идей коллективизма, Аронзон ценил дружбу с теми людьми, которые его окружали, понимал важность общности. Но, видимо, он осознавал, что полного единения, окончательного слияния и растворения друг в друге быть не может. Первоначальный вариант «Записи бесед» (1969) содержит фразы, не вошедшие в окончательный текст цикла; в них слышна горечь осознания того, что теснота круга друзей может отдалять друг от друга: «Все мы в одном хороводе, но у каждого свои па» (№ (174). Т. 1. С. 399), на что автоперсонаж отвечает не отчуждением, а своего рода самоумалением и отсутствием: «Не с вами я», – говорит он, обращаясь к «наилучшему дару» своей жизни – друзьям (1969, № 121); «…я горжусь за общий гений, / но ни разу – за себя», – обозначает он этическую иерархию в дружбе.
Тяга к единству, к неисчерпаемому единению с любимыми лицами уживается с противоположным, исходящим, судя по всему, от страха: «Мучительно приближаться» (№ 285, 294) – таков предостерегающий голос здравого смысла, не только препятствующий единению с созерцаемым, но и пугающий возникновением множественности (размноженности и исчислимости) «объекта» созерцания: приближающееся лицо удаляется до недоступности. «Совсем-совсем другой» «двойник Бога» – устрашающее явление, мучающее своей противоречивостью: желание бесконечного в созерцаемом конфиденте наталкивается на понимание, что любое лицо может сыграть эту роль, всякий – «двойник Бога», брат автоперсонажа, его «тройник» (№ 113) – неизмеримо далекий и удаляющийся от встречи. Непостижимость, непознаваемость, неисчерпаемость собеседника спорит с неминуемым узнаванием в нем самого себя, невидимого и неузнанного:
А я становился то тем, то этим, то тем, то этим,
чтобы меня заметили,
но кто увидит чужой сон?
Обитатель своих снов не может быть узнан другим. Если же невозможная встреча происходит, то место этой встречи – запредельное, сверхчувственное, где в увиденном «лице» может присутствовать как его инаковость, так и полная тождественность с видящим.
Так на уровне умозрения достигается сочетание видимого и подразумеваемого, угадываемого, даже скрытого. Это сочетание, в частности, приводит к известной лексической раскрепощенности в поэтических текстах – к «приблизительности» некоторых слов: полного сближения и единения лиц и душ все равно не достичь; само название никак не равно называемому, и оно называемому не навязывается; любое, самое точное, слово столь отдаленно намекает на «свой предмет», что этот намек почти подобен молчанию, умолчанию о нем; более того, не исключено, что определенность называния способствует отграничению «лиц» друг от друга. Не в таком ли аспекте следует понимать задуманную Аронзоном «фотографию мира» [Döring/Kukuj 2008: 365]? Не должна ли она представлять собой запечатление размытого пространства (того «зеленого круга», в который слились все «сады, холмы, река и луг», не видимые героем стихотворения «Когда ужаленный пчелою…», № 43) без дифференциации на отдельные участки-«лица» – единой «души», для которой и готовится сеть, состоящая из одной ячейки? По Аронзону, именование объекта есть выведение его на свет, обнаружение в светлом пространстве, что влечет, однако, и появление тени: будь имя больше или меньше того, что оно называет, остающийся зазор и есть тень – двойник. Такой можно представить рефлексию Аронзона над местоименным (ролевым) дейксисом: например, насколько местоимение «я» покрывает лицо, им обозначаемое, и как назвать возникающий при этом назывании зазор; сколь велик промежуток между «собой» и «собой», возникающий в процессе «прятания себя внутрь себя» (№ 88).
Разделенность предметов, носящая пространственные признаки, в поэзии Аронзона преподносится как насмешка, ироничная издевка (в таком плане могут быть прочтены два катрена сонета «Была за окнами весна…», № 62, – заканчивается стихотворение попыткой объединить разрозненные образы): мир разделен в своих множественных проявлениях, которые не поддаются объединяющему называнию, и только идеальная «фотография мира» могла бы поправить положение. Так и существующее разделение на «тут» и «там», их различение, нося подчеркнуто игровой, шутливый характер, говорит об отсутствии цельности. Хотя «тут и там» одновременно пребывает едва ли не любой персонаж этого поэтического мира и хотя поэт не делает резкого различения между «здешним» и «нездешним», граница между ними есть и мир до тех пор, пока она есть, не может считаться цельным. Противоречие, с которым автоперсонаж Аронзона не может расстаться, заключается в том, что его одновременно должны манить и пугать единство и непрерывность всего – как полнота-теснота мира, так и «непрерывное Я» [Döring/Kukuj 2008: 317].
Не репрезентируя реальность в ее предметной однозначности с целью выявления подобий [456], поэт не склонен преувеличивать и платоническое понимание разделенности чувственного и умопостигаемого, чем преодолевает символическую (символистскую) концепцию искусства; установка переносится на выражение, для которого Аронзон находит аллегорические фигуры (такие, например, как сад, сеть, сонет). Как ви́дение света, а то и Бога («кто верит, тот Тебя узрит», № 130), так и намеки на библейское (ветхозаветное – Неопалимая Купина в стихотворении «Благодарю Тебя за снег…», 1969, № 132) богоявление указывают на то, что поэт не разделял по принципу укоренившегося дуализма, а то и вовсе не различал «реальное» и «трансцендентное». Любое – сакральное или профанное, высокое или низкое – может быть увидено в любом. Такая способность видеть если не устанавливает цельность, то хотя бы восстанавливает ее как возможность, поэтическую возможность. Лица у Аронзона не вытягиваются в линию (то есть не рядополагаются) и, тем более, не противоборствуют друг с другом, а тянутся друг к другу изнутри, сообщаются «нутрами» – «душами», совпадают, не поглощая один другого полностью и тем самым оставляя зазор для возникновения пустоты – «третьего», Другого. Такая взаимовключенность одного в другое всегда предполагает нечто большее, что