Александру Александровичу Блоку (1880–1921) суждено было жить и творить в невероятно стремительное, яркое, трагичное время глобальных перемен. Молодость Блока проходила в период царствования Николая II. Первую русскую революцию 1905 года и революцию 1917 года он встретил с энтузиазмом в надежде на долгожданное обновление мира. Вся жизнь поэта и есть история. Особое влияние на формирование Блока как поэта оказали философия Владимира Соловьёва и, конечно, идеи символизма. Воодушевлённый этими идеями, он издаёт первый поэтический сборник «Стихи о Прекрасной Даме».
Революцию Блок принял как историческую необходимость. Мотивы ожидания и предчувствие глобальных перемен заметны во многих стихотворениях и особенно ярко выражены в поэме «Двенадцать». Однако со временем воодушевление поэта сменилось разочарованием. Вместо светлого будущего он увидел жестокость и разрушение, охватившие страну. Ему становилось тяжелее примиряться с реальностью, где прекрасные идеалы растворялись в крови и насилии. В 1921 году, измученный болезнями и внутренними противоречиями, поэт ушёл из жизни, не дождавшись публикации своих последних произведений.
ИНТЕРЕСНО!
Символизм – это модернистское течение конца XIX – начала ХХ века, зародившееся во Франции. Характерные черты символизма: воплощение образа посредством символа, интуитивное познание мира, интерес к иррациональному миру.
А. А. Блок
«Ещё прекрасно серое небо…»
Ещё прекрасно серое небо,
Ещё безнадёжна серая даль.
Ещё несчастных, просящих хлеба,
Никому не жаль, никому не жаль!
И над заливами голос черни
Пропал, развеялся в невском сне.
И дикие вопли: «Свергни! О, свергни!»
Не будят жалости в сонной волне…
И в небе сером холодные светы
Одели Зимний дворец царя,
И латник в чёрном не даст ответа,
Статуя на кровле Зимнего дворца
Пока не застигнет его заря.
Тогда, алея над водной бездной,
Пусть он угрюмей опустит меч,
Чтоб с дикой чернью в борьбе бесполезной
За древнюю сказку мёртвым лечь…
Проклятый колокол
Вёсны и зимы меняли убранство.
Месяц по небу катился – зловещий фонарь.
Вы, люди, рождались с желаньем скорей умереть,
Страхом ночным обессилены.
А над болотом – проклятый звонарь
Бил и будил колокольную медь.
Звуки летели, как филины,
В ночное пространство.
Колокол самый блаженный,
Самый большой и святой,
Тот, что утром скликал прихожан,
По ночам расточал эти звуки.
Кто рассеет болотный туман,
Хоронясь за ночной темнотой?
Чьи качают проклятые руки
Этот колокол пленный?
В час угрюмого звона я был
Под стеной, средь болотной травы,
Я узнал тебя, чёрный звонарь,
Но не мне укротить твою медь!
Я в туманах бродил.
Люди спали. О, люди! Пока не пробудитесь вы, —
Месяц будет вам – красный, зловещий фонарь,
Страшный колокол будет вам петь!
Узнай больше здесь и здесь.
Михаил Шолохов: «В «Донских рассказах» я старался писать правду жизни…»
В декабре 1965 года в Стокгольме произошло важное событие: «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» Нобелевской премией по литературе был награждён советский писатель. Это был Михаил Александрович Шолохов. Сложно было представить, что мальчишка из станицы Вешенская, что на Дону, сын зажиточного скупщика скота войдёт в историю мировой литературы.
Михаил Шолохов – ровесник первой русской революции, 1905 года рождения. Он окончил только четыре класса начальной школы. Это не помешало ему заниматься самообразованием и рано заявить о себе в литературе. Человек в водовороте исторических событий – вот что стало главной темой произведений Шолохова.
О художественном своеобразии цикла «Донские рассказы»
Цикл из 8 повестей (позже 27) о страшных последствиях гражданской войны. В предисловии к изданию 1926 года А. Серафимович отмечал: «Как степной цветок, живым пятном встают рассказы товарища Шолохова. Просто, ярко и рассказываемое чувствуешь – перед глазами стоит. Образный язык, тот цветной язык, которым говорит казачество. Сжато, и эта сжатость полна жизни, напряжения и правды…» «Донские рассказы» можно считать историческим документом эпохи. Так, в рассказе «Родинка», который ты прочитаешь в хрестоматии, показана трагическая судьба 18-летнего красноармейского командира Николки. Вся его жизнь – это братоубийственная война. И умирает он от руки своего отца.
М. А. Шолохов
Донские рассказы
РОДИНКА
I
На столе гильзы патронные, пахнущие сгоревшим порохом, баранья кость, полевая карта, сводка, уздечка наборная с душком лошадиного пота, краюха хлеба. Всё это на столе, а на лавке тёсаной, заплесневевшей от сырой стены, спиной плотно к подоконнику прижавшись, Николка Кошевой, командир эскадрона сидит. Карандаш в пальцах его иззябших, недвижимых. Рядом с давнишними плакатами, распластанными на столе, – анкета, наполовину заполненная. Шершавый лист скупо рассказывает: Кошевой Николай. Командир эскадрона. Землероб. Член РКСМ.
Против графы «возраст» карандаш медленно выводит: 18 лет.
Плечист Николка, не по летам выглядит. Старят его глаза в морщинках лучистых и спина, по-стариковски сутулая, – мальчишка ведь, пацанёнок, куга зелёная, говорят шутя в эскадроне, – а подыщи другого, кто бы сумел почти без урона ликвидировать две банды и полгода водить эскадрон в бои и схватки не хуже любого старого командира!
Стыдится Николка своих восемнадцати годов. Всегда против ненавистной графы «возраст» карандаш ползёт, замедляя бег, а Николкины скулы полыхают досадным румянцем. Казак Николкин отец, а по отцу и он – казак. Помнит, будто в полусне, когда ему было лет пять-шесть, сажал его отец на коня своего служивского.
– За гриву держись, сынок! – кричал он, а мать из дверей стряпки улыбалась Николке, бледнея, и глазами широко раскрытыми глядела на ножонки, окарачившие острую хребтину коня, и на отца, державшего повод.
Давно это было. Пропал в германскую войну Николкин отец, как в воду канул. Ни слуху о нём, ни духу. Мать померла. От отца Николка унаследовал любовь к лошадям, неизмеримую отвагу и родинку, такую же, как у отца, величиной с голубиное яйцо, на левой ноге, выше щиколотки. До пятнадцати лет мыкался по работникам, а потом шинель длинную выпросил и с проходившим через станицу красным полком ушёл на Врангеля. Летом нонешним купался Николка в Дону с военкомом. Тот, заикаясь и кривя контуженную голову, сказал, хлопая Николку по сутулой и чёрной от загара спине:
– Ты того… того… Ты счастли… счастливый! Ну да, счастливый! Родинка – это, говорят, счастье.
Николка ощерил зубы кипенные, нырнул и, отфыркиваясь, крикнул из воды:
– Брешешь ты, чудак! Я с мальства сирота, в работниках всю жизнь гибнул, а он – счастье!..
И поплыл на жёлтую косу, обнимавшую Дон.
II
Хата, где квартирует Николка, стоит на яру над Доном. Из окон видно зелёное расплескавшееся Обдонье и воронёную сталь воды. По ночам в бурю волны стучатся под яром, ставни тоскуют, захлёбываясь, и чудится Николке, что вода вкрадчиво ползёт в щели пола и, прибывая, трясёт хату.
Хотел он на другую квартиру перейти, да так и не перешёл, остался до осени. Утром морозным на крыльцо вышел Николка, хрупкую тишину ломая перезвоном подкованных сапог. Спустился в вишнёвый садик и лёг на траву, заплаканную, седую от росы. Слышно, как в сарае уговаривает хозяйка корову стоять спокойно, телок мычит требовательно и басовито, а о стенки цибарки вызванивают струи молока.
Во дворе скрипнула калитка, собака забрехала. Голос взводного:
– Командир дома?
Приподнялся на локтях Николка.
– Вот он я! Ну, чего там ещё?
– Нарочный приехал из станицы. Говорит, банда пробилась из Сальского округа, совхоз Грушинский заняла…
– Веди его сюда.