Жили Горбачи неподалёку, через улицу – на Торговой, у самой Петропавловской площади, в каменном двухэтажном доме – небольшом, но весьма изящном и со вкусом обставленном. Инженер-вѣщевик и впрямь недурно зарабатывал, имел здесь личный телефон, водопровод и прочие удобства, хотя само жилище досталось ему в наследство. Сергей Михайлович, как оказалось, происходил из старого дворянского рода, нетитулованного, но зажиточного, до земельных реформ имевшего обширные угодья в С-ской губернии и десяток крупных деревень, но теперь от прежних просторов остался только этот городской особнячок.
Приходящая прислуга состояла из кухарки и двух горничных, следивших за порядком. Опросив их по очереди, Титов лишь подтвердил правдивость слов хозяина дома. Жили Горбачи не в ладу, но не ругались, причём все три женщины как одна винили во всём хозяйку, очень жалея её мужа. По их словам, он был честным, работящим, никогда не придирался к ним и лишнего себе не позволял, хотя одна из служанок и была весьма молода и хороша собой. Никаких гостей хозяин не приводил, светской жизни тоже не вёл; в доме бывали только подруги хозяйки и её мать, и то нечасто.
А вот Акулину Матвеевну прислуга не любила, называя женщину вздорной, привередливой и заносчивой. Все три уверенно заявляли, что полюбовник у хозяйки имелся, и даже не один, потому что женщина часто и подолгу отлучалась, хотя куда именно уходила, каковы из себя были эти любовники и как их звать – служанки не представляли. Только один раз кухарка якобы видела её с каким-то чернявым, рослым, громогласным типом, с которым Акулина нежно любезничала. Показания были сомнительными, приметы – смутными, однако выбирать не приходилось, и Титов аккуратно всё записал. Увы, ответить, когда хозяйка покинула дом, никто из них не сумел.
Горбач явно любила вышивать и была в этом весьма искусна, а ещё зачитывалась «французскими» романами про любовь. В секретере у покойной нашлось огромное количество писем и иных бумаг – она исправно собирала счета, старательно всё записывала и подкалывала. А ещё женщина оказалась идеальной жертвой: она вела дневник. И как бы ни было неприлично читать чужие личные записи, но поручик изъял и письма, и эту толстую книжицу с изящным золотым замочком, возлагая на них большие надежды.
Женщина действительно не знала недостатка в драгоценностях и нарядах, от которых гардеробная буквально ломилась. Однако среди шелков и бархата поручик обнаружил несколько весьма простых и скромных одеяний, одно даже со следами починки.
Больше ничего интересного в доме не нашлось. Обыску Горбач содействовал, хотя и не понимал, что за надобность обходить прочие помещения. Да поручик и не надеялся найти что-то этакое, но порядок есть порядок, всё же хозяин дома – вѣщевик из списка.
Мать Акулины жила в своём доме. Дверь открыла крепкая, дородная нелюдимая женщина с грубым круглым лицом, чёрной тугой косой и усиками на мясистой верхней губе. Служанка впустила полицейских молча, без вопросов, и проводила их в гостиную, не интересуясь целью визита и не обращая внимания на попытки поручика объясниться.
Хозяйка нашлась в гостиной. Скрючившаяся в кресле, закутанная в тёмную цветастую шаль, с жёлтой кожей и неряшливыми клочьями редких волос, она казалась древней старухой, что стало для Титова полной неожиданностью. Акулине же всего двадцать два, и она единственный ребёнок. Как же так получилось?
Или это вообще не тот дом?
Впрочем, приглядевшись – не глазами, а чутьём жiвника, – Титов понял, что дело в болезни. Какой-то недуг, незнакомый поручику, пожирал женщину изнутри, и, кажется, ей оставалось совсем недолго. Болезненность хозяйки особенно бросалась в глаза в этой гостиной – нарядной, с кружевной скатертью на столе, персиковыми обоями и тёплой ореховой мебелью. И первый вопрос, почему она сама не пыталась искать дочь, отпал естественным образом: непонятно, как она сумела дойти даже до соседнего дома. Не иначе как при помощи сиделки.
Натан почувствовал горечь. Сейчас ему предстояло самое трудное в службе дело: глядя в глаза умирающей женщине, сообщить, что она, несмотря на недуг, пережила собственную дочь.
– Здравствуйте, Наталия Николаевна, – мягко заговорил поручик. Собеседница молча смотрела в окно и не удостоила гостей взглядом. – Я…
– Всё же не обмануло материнское сердце, – тяжко вздохнула женщина и словно бы с трудом повернула голову. Светлые, полузакрытые бельмами глаза уставились на Титова, но тот не мог поручиться, что она хоть что-то видит. – Умерла Кулечка моя… Теперь и мне жить незачем, скоро у Бога с девочкой встретимся. Да вы не мнитесь на пороге. Садитесь. – Она слегка кивнула.
Натан, помявшись, направился к кушетке, и Брамс поспешно втиснулась рядом с ним. Хотя вдвоём сидеть было неудобно, но возле этой старухи вѣщевичке было по-настоящему жутко, и она не желала оказаться далеко от надёжного поручика и его твёрдого плеча.
– Скажите, она не мучилась? – негромко спросила хозяйка дома. – Как она умерла?
– Нет, – уверенно ответил Титов, качнув головой. Он сомневался, стоит ли отвечать на второй вопрос, но не сумел отказать матери в праве знать о последних моментах жизни ребёнка. – Её внезапно ударили по голове, и она ничего не успела почувствовать.
– Спасибо, – тихо вздохнула женщина. – Слава богу, что она хотя бы не страдала…
– Мы стараемся найти убийцу, – осторожно продолжил поручик. – Вы сможете ответить на несколько вопросов?
– Я должна это сделать, – кивнула она. – Говорите.
– Какие отношения были у Акулины с супругом? Они плохо ладили?
– Они совершенно не понимали друг друга, – медленно качнула головой Наталия Николаевна. – И, верно, не желали понять… Когда женятся в горячке страсти, та вскорости остывает, и остаётся только зола да два чужих человека.
– Но почему они не разошлись? И в чём причина размолвки?
– Кулечку я вырастила так, что для неё в человеке главным был человек. А для Сергея Михайловича важнее наружность. Ей муж нужен был, а он всё камнями и тряпками отдаривался…
– Как вы думаете, у Акулины мог быть другой мужчина? Насколько она была в отчаянии от такого непонимания?
– Она не стала бы беспокоить меня подобными новостями. – Хозяйка вновь покачала головой. – Она была хорошей, честной, чистой девочкой…
Голос женщины дрогнул, и Титов постарался аккуратно увести разговор немного в сторону. Ясно, что отвлечь безутешную мать от горя не получится, но хотя бы не бить по больному ещё сильнее. Он выспросил всё про подруг, про планы на вчерашний день, про обычные наряды для выхода и какие-то, может быть, новые тревоги дочери.
На выход Акулина, если верить матери, одевалась скромно и аккуратно, а в последнее