Действительно, получается, что делим шкуру неубитого медведя. Однако, если этого медведя всё-таки удастся убить, да при этом не будет договорённости, как его делить, то ссоры не избежать.
А мне с казаками ссориться никак не хотелось. Я же вижу всё ещё большой потенциал этого сообщества. Да, излишне вольного, даже местами гонорливого и хвастливого, но сильного и крепкого сообщества, которое может при необходимости выставлять и двадцать, и тридцать тысяч сабель.
А если к этому числу ещё и приплюсовать возможности запорожцев… Правда, не думаю, что с ними будет легко договориться. Эти себе на уме ещё больше, чем донские.
У меня же впереди расширение производств. И можно казаков привечать не только лишь серебром, которое вкладывать лучше в расширение дел. Если казаков поманить обмундированием и добрым оружием, то и служить будут. А так… Взял коня, оружие, так служи три года, пока все это не отобьется в деньгах. Уверен, что многие заинтересуются такой вот кредитно-лизинговой программой.
Так что в итоге на небольшую турецкую крепостицу я выходил с полноценной дивизией в девять тысяч солдат, казаков и отряда из трех тысяч калмыков, которых не считал в составе дивизии. Григорий Григорьевич Ромодановский будто бы скинул мне воинов этого народа. Не всех, себе оставил ещё семь тысяч. Но всё равно, языковой барьер, как и культурный, как и религиозный, был колоссальным.
Уже у перехода, когда мы совершили марш на сорок пять вёрст и остановились у реки Северный Донец, я полностью ощутил, что без того, чтобы решить проблему с возможностью полноценной отдачи приказа калмыкам, воевать рядом с ними я не смогу.
Степняки, как только мы остановились на бивуак, тут же растеклись по всей округе, начали грабить. И это — как само собой разумеющееся. Да, мы сейчас находились на условной территории Ногайской Орды. Они — наши враги. Но армия сильна своей дисциплиной. И нужно уметь сдерживаться и грабить только там и тогда, когда это возможно и имеет хоть какой-то смысл, кроме как набить мошну.
Так что я выявил из калмыков десяток человек, которые хотя бы немного уже умели говорить на русском, знали от силы слов тридцать, но это ровно на тридцать слов больше, чем все остальные. Вот их и отдал я дядьке Никанору на обучение. У него терпения куда как больше, чем у меня, вряд ли уже через полчаса палкой по спинам станет прохаживаться. Да и чего не отнять — Никанор был учителем от бога.
Я даже сокрушался по тому поводу, что он уже достаточно в годах, иначе точно отправил бы Никанора учиться, или сам бы занялся его обучением. Вот есть люди, которые умеют рассказать, подать материал так, что запоминаешь с первого раза, что проникаешься к человеку, как к своему наставнику, уважаешь его, слушаешь, понимаешь логику изложения… Так что очень жаль, что Никанору не лет двадцать и не стать ему первым русским академиком. Но вот обучить калмыков понимать приказы — это он может, и даже очень быстро.
На третий день после выхода из Изюма мы встретили разъезды ногайцев. Один отряд калмыков, которому всё-таки удалось объяснить, что их главная задача — это разведка и предупреждение нас о малейшей опасности, нарвался на отряд из примерно трёх сотен степных воинов.
Наших союзных кочевников изрядно помяли. Почти три десятка союзников сложили головы. Может быть, дело было в том, что калмыков — сотня, а против них выступили неожиданно три сотни. Вот только это поражение пошло даже на пользу, да простят меня союзники, что не так оценил их потери, не сокрушался, а посчитал благом!
Калмыки немного сбавили свою спесь, стали прислушиваться к приказам. А когда конный разъезд стремянных стрельцов Глебова смог прогнать, возможно, даже тот самый отряд ногайцев, да ещё и взять некоторую добычу, убив не менее, чем полсотни ногайцев, калмыки прониклись уже уважением и к русским всадникам.
Да, у стремянных теперь у каждого по два пистолета. Так что они могут изрядно проредить противника даже ещё не подходя к нему. При этом были у них и доспехи, которые держали полёт степной стрелы, по крайней мере, в грудь.
Но первое боевое столкновение произошло. И в целом оно было в нашу пользу.
— Крепость сия мала и по силам нам, — высказался на Военном Совете Глебов.
— Артиллерия у нас слабая, — выразил я скепсис.
Я выбрал роль «адвоката дьявола». Чтобы не говорили офицеры, я критиковал. Не для того, чтобы запороть любую инициативу. Это был мозговой штурм, попытка найти правильное решение.
Пушек у нас было мало, двадцать две. Я не брал с собой громадины времен чуть ли не Ливонской битвы и взятия Казани. Шли же бить скорее степняков, а не крепости брать. Если бы иначе и мы замахивались на Азов, к примеру, то, да. Тут нам без больших калибров было бы не обойтись. Но вот Болы-Сарай…
Нет, я еще не видел этой крепости. Мы от нее в дневном переходе. Только форсировали, перешли в брод, Северный Донец. И судя по всему не сильно и засветились. Разъездов ногаев, или крымцев не встречали. Так что можно было рассчитывать, что подойдем к крепостице быстро и неожиданно.
— Лестницы, кошки… — только так! — после долгих, ни к чему оригинальному не приведших, разговоров, говорил я. — Повинно отобрать казаков, солдат, кои добро лазят по канату. Вот с ними и брать крепость. А еще будем пробовать взорвать часть стены.
И все равно это было достаточно новаторское решение. Крепости в этом времени без артиллерии никто не берет. Тут процессы долгие. Или подкопом, или через долгие обстрелы из пушек. Мы же в Преображенском учили солдат лазить по канатам, быстро взбираться по лестницам, взаимодействовать в группах при штурме. Жаль, но далеко не все это умеют делать.
— В первой волне приступа идут одни старики! — сказал я и не был понят, пришлось поправиться: — Преображенские солдаты! Утром выход и быстрый переход до крепости.
Расскажи Богу свои планы, пусть посмеется! Утром нас ждали свои сюрпризы. Все же враг не спал, пусть и не показывался нам ранее.
Глава 18
Дикое Поле Крепость Болы-Сарай.
20 апреля 1683 года.
— Ногайцы пришли! — сеял панику Еремей Акулов.
— И что? Наступают? — спрашивал я.
— Стоят в дневном конном переходе, — пожал плечами казацкий старшина.
— Что это меняет? — спросил я у казака, или даже скорее задал себе же вопрос.
Тот пожал плечами в недоумении.
— Так нагайцы жа, в