— Флорри, будьте добры, передайте мистеру Симмондсу соус.
— Морковь очень мило приготовлена сегодня, Марта, — совсем не пересушена.
— Спасибо, мистер Симмондс.
— Флорри, можно уже убирать со стола.
— Да, мэм.
— С особой внимательностью уберите место, где сидел мальчик.
После мороженых десертов родители отправились вздремнуть в свои отдельные, заново отделанные спальни.
— Мне скучно, — сообщил я их удаляющимся спинам.
— Пошел бы поиграл с товарищем, — вздохнув, отозвался отец.
— У него их нет, — бросила мать. — Он зарывается с головой в «Пикчер пост» и не желает приложить к этому никаких стараний. Я совсем не понимаю мальчика. Я купила ему футбольный мяч — почему не пойти к соседскому Джонни Айзексу и не предложить ему поиграть?
— Ненавижу футбол, — пробурчал я.
— Ленив до неприличия, — проворчала она.
— Сыграю с тобой в шахматы, когда проснусь, — пообещал отец.
Я понимал, что это сказано с наилучшими намерениями, но знал, что он, скорее всего, забудет по обыкновению.
— Все равно, чем он займется, — сказала мать, — но два часа чтобы звука от него не слышала. По-моему, у меня разыгрывается мигрень.
Мы с отцом обменялись мужским взглядом и пошли каждый своим путем. Потребность в компенсации повела меня к заначке «киткат» под кроватью, соблазнительно переодетому в новые красные обертки лакомству. Продававшиеся вначале под названием «Хрустящие батончики Раунтриз», они должны были отсылать к томному благолепию английских кофеен XVIII века. На мой начитанный взгляд, они отзывались даже чем-то более экзотическим, нежели вязкий рахат-лукум в шоколаде «Фрайз» — наркотическим катом Северо-западной провинции [19]. Я пристрастился к этим батончикам молочного шоколада, но в то пустое воскресенье устоял перед соблазном.
Я побрел в сад за домом и уселся в кресло для более пьянящего развлечения: подглядывать из-за забора за полненькой миссис Харди, расстегивавшей, бывало, лишние пуговки, когда она дремала в шезлонге. Способ подглядывания был таков, чтобы свести к минимуму вероятность быть обнаруженным. Правила были строгие: кресло должно стоять не ближе, чем в метре от забора, смотреть — не больше десяти секунд, раз в четыре минуты. Миссис Харди — ее имени я не знал — была светлокожая, лет тридцати пяти, бездетная; мистер Харди, носивший тройку даже дома по воскресеньям, был «кем-то в Сити» и сидел с газетами и трубкой в тени метров за семь. Оба Харди не подозревали о моем существовании, тем более — о моем развратном интересе. Удовольствие я получал ничтожное, но игра эта позволяла убить пустой час, и глаза успевали отдохнуть перед следующим сеансом чтения.
В перерывах между подглядываниями я сочинял и произносил политическую речь на воображаемом массовом митинге. В утопическом видении социального блаженства я, девяти лет с половиной, взрослый не по годам, вставал на кресло и повторял звучные фразы из парламентских сообщений. Про себя, конечно, потому что малейший звук выдал бы мое заикающееся виноватое присутствие соседям.
«Свобода, равенство и братство, — безмолвно разливался я, — это неотчуждаемые права человека, которым мы отдаем дань только на словах. Но эти права, подобно чайному листу, нуждаются в том, чтобы их погрузили в aqua vitae [20]. Недостаточно того, чтобы правительство обеспечило охрану здоровья, полную занятость и достойные пенсионные права. Оно должно дать людям возможность получить от жизни максимум. Мое правительство поможет народу осуществить его право на счастье. Миллионы людей всех возрастов получили свободного времени больше, чем когда-либо в прошлом, но растрачивают его бездумно в пьянстве и безделье, не ведая о возможностях, позволяющих сделать нашу жизнь богаче — расширить свой умственный горизонт, обрести новые интересы, познакомиться с людьми того же склада».
Я как раз собирался перейти к своей любимой части: моя партия берет обязательство организовать общенациональную систему досуга, чтобы каждый гражданин мог найти занятие и компаньонов себе по вкусу и никогда не томился от одиночества, — и тут заметил в просвете между нашим домом и домом Айзексов шагавшего по пустынной знойной улице мужчину с мальчиком. Я взглянул в последний раз на расстегнутую миссис Харди, соскочил с кресла и, переключившись на новую фантазию, побежал вдоль прохладной кирпичной стены дома. «Беженцы», — пробормотал я тоном всеведущего киношного детектива. На мужчине была помятая фетровая шляпа и зимнее пальто, на мальчике — шерстистый пиджак и короткие штаны, смешно болтавшиеся под коленями. Они словно сошли с экрана французской кинохроники. Мальчик держал под мышкой футляр скрипки. «Ложись, — прошипел я. — У парня пушка».
Мальчик с виду был мой однолеток, но вдвое мельче меня, с прилизанными черными волосами и тонкими, как палочки, ногами. Мужчина хоть и обливался потом, шел целеустремленно. Он окинул взглядом нагретые фасады нашей Бленхейм-Террас и направился — надо же! — прямо к нашему дому. Динь-динь, — прозвенел дверной звонок. Из кухни прибежала Флорри. Мужчина спросил мистера Симмондса. Флорри, под впечатлением от решительности в его голосе, провела гостя в гостиную и попросила подождать. «Хорошо, если он по серьезному делу, — подумал я. — Отец не будет доволен, если его разбудят из-за пустяка».
Я подглядывал из-за занавесок, регистрировал детали их внешности, на случай, если придется опознавать их в полиции и в суде как подозреваемых в шпионаже. Мужчина с тяжелой челюстью вытер лысеющий лоб багровым носовым платком. Он говорил с мальчиком на странном языке, похожим на немецкий, но не совсем. Мальчик слушал внимательно, но без приниженности. Когда вошел отец, он встал и вышел из комнаты, как бы не желая быть участником во взрослых делах. Отец с заспанными глазами послал Флорри за холодным питьем. Я присел под подоконником и навострил уши.
— Говорила тебе, не любопытничай, господин Мартин, — с картавым гемпширским «р» проворчала Флорри и мыльной рукой дернула меня за звукоуловитель. — Сделай хоть раз что-нибудь полезное, займи паренька, пока отец беседует с иностранным джентльменом. — Она подтолкнула мальчика ко мне. — Отведи наверх, поиграйте, а я… — она подмигнула, — принесу вам остатки мороженого от обеда.
Я любил Флорри. Она иногда ерошила мне волосы, укладывая спать. Больше никто этого не делал.
— Как тебя зовут? — спросил я мальчика, когда мы поднимались ко мне в комнату.
— Довид-Эли Рапопорт.
Я не расслышал:
— Довидели? Что это за имя?
— Довид, у вас в Англии — Дэвид. И Эли, — с ухмылкой объяснил он. В семье меня зовут Довидл, для краткости. И ты зови меня Довидлом.
Смущенный его неанглийской фамильярностью, я чопорно ответил:
— Меня зовут Мартин Л. Симмондс. Л — это Льюис.
— Мотинл? — Он засмеялся. — Буду звать тебя