— Можно уходить, — говорит он с усмешкой, — лучше уже не будет.
Извиняюсь, что так неказисто все вышло.
— Наоборот, — восклицает он, — это был чрезвычайно ценный опыт. Во-первых, я избавился от искушения снова подступиться к Моцарту — играть его можно только с абсолютным чувством своей правоты, иначе он от тебя ускользает. Во-вторых, у меня нет желания играть с оркестром.
— Можно нанять составы гораздо лучше, — протестую я, — и превосходных дирижеров.
— Побереги денежки. — Смеется. — В первом отделении, нравится тебе это или нет, я планирую сыграть Баха соло. После антракта попробую выдать несколько собственных композиций, вариаций и разных тем из хасидских мастеров. Будет что-то новенькое, согласен?
— Прекрасно, межкультурные опыты неплохо продаются. Тебе точно не нужно никого в пару — певца какого-нибудь, пианиста?
— Нет уж, хотят Рапопорта — его и получат в чистом виде, без приправ.
— Да у тебя, похоже, чуть прибавилось энтузиазма, — осторожно замечаю я.
— Почему нет? — по-еврейски вопросом на вопрос отвечает он. — Часто ли имена людей моего возраста красуются крупными буквами на афишах Роял-Альберт-Холла?
Называю Фрэнка Синатру, Диззи Гиллеспи, Пабло Казальса — все мимо. Смотрит пустыми глазами, словно слыхом о таких не слыхивал.
— А в царской ложе будут представители королевской семьи? — интересуется он. — При твоем отце были.
— Времени маловато, но какого-нибудь герцога постараемся залучить.
— И мне что, надо будет делать книксен?
— Прекрати, а?..
Охватившее его веселье почти переносит нас в прошлое с его мальчишескими перепалками. Осторожно закидываю удочку насчет еще одной программы, дескать, целый вечер неразбавленной скрипки для многих ушей может оказаться не под силу. А не подготовить ли ему одно из тех двух мендельсоновских трио, которые, как говаривал доктор Штейнер, он чувствовал глубже всякого иного скрипача? Камерная музыка в первом отделении убережет его от неустанного внимания критиков и подогреет зрительский интерес к дуэту скрипки с роялем или скрипичному соло во втором. В этом регионе у меня найдется пара-тройка незаурядных пианистов, можно попробовать; хороших виолончелистов здесь вообще пучок за грош.
— Тебе будет хоть немного полегче, — уговариваю я.
— Я подумаю, — начинает поддаваться он.
— Ведь так же лучше, — напираю я.
Через такие уговоры он уже проходил — с моим отцом.
— Кому лучше — мне или тебе? — вскидывается он.
— Какая разница, — отвечаю. — Мы с тобой оба исполнители, мы на одной стороне. Потому-то нам и надо обсудить и согласовать программу — твое чутье плюс мой опыт.
— «Должно делать то, что велит тебе менеджер твой», — цитирует этот кривляка.
— Мендельсон в первом отделении, Бах и Бешт после антракта? — не отступаюсь я.
— Посмотрим.
А когда мы уже подходим к фургону, он замечает на той стороне улицы трех бородатых евреев в черных пальто и шляпах, поспешающих по своим священным или каким-то иным делам. В Манчестере несколько еврейских районов, на севере и на юге, и некоторые из них сплошь ортодоксальные.
— Тебе нужно на вечернюю службу? — спрашиваю участливо.
Он качает головой, но в голосе больше не звенит élan [94], и наше возвращение в Тобурн проходит в бесцветной тишине. Его ждет тяжкая ноша, одергиваю я себя. Непросто будет найти равновесие между самоуглубленной жизнью, творчеством и публичностью. А поскольку эту ношу, в числе прочих, взвалил на него я, придется незаметно отслеживать каждый его шаг на этой стезе. Возни с ним, конечно, будет много, зато выхлоп — и творческий, и финансовый — оправдает все труды и траты. Мир обретет утраченное чудо, скрипка вернет себе былую славу, а фамилия Симмондс вновь сделается приоритетной для каждого музыкального таланта.
— У тебя есть записи твоих сочинений? — спрашиваю я, когда автомост в Тобурн остается позади.
Опять качает головой, стучит пальцем по лбу.
— Все тут, — отвечает он, и мне становится не по себе, — но прежде, чем выйти с этим к публике, я сыграю тебе. Помнишь, Крейслер любил писать нечто в стиле композиторов эпохи барокко? Это в общем и целом надувательство, но что-то в таком роде я делаю с хасидскими мастерами.
— В смысле?
— Я придумываю мелодии, но приписываю их великим раввинам прошлого, благодаря чему их в ешиве почитают и любят.
— Ты пишешь их заранее или импровизируешь?
— Когда как. Могу на какую-нибудь свадебную тему зарядить импровизацию минут на двадцать.
Мамочки родные, ахаю про себя. Такого чуда концертные залы не слыхали уже лет сто; так умел разве что какой-нибудь Паганини и один джазмен из Нового Орлеана, он свою музыку прямо с ходу и придумывал. Да стоит хоть раз выпустить его перед знающей аудиторией, и я сделаю для возрождения музыкального искусства больше, чем любой кукловод со времен Дягилева.
— Послушаю с превеликим удовольствием, — говорю. — Утром мне надо ехать в Лондон, но я быстро вернусь и сразу вызову к тебе на прослушивание всех достойных пианистов и виолончелистов. И сниму для тебя рядом с домом помещение для репетиций. Как раз нанял себе помощницу. Если тебе что-нибудь срочно понадобится — новые струны, партитуры, бумага, — позвони по этому номеру Сандре Адамс, и она тебе мигом все доставит.
Вижу его опрокинутое лицо, и до меня сразу доходит, какую грубейшую ошибку я совершил.
— Прости, — обрываю себя. — Тебе, наверное, нельзя общаться с нееврейкой, твои тебя осудят? Вот я сглупил. Забудь о том, что я сказал. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне в Лондон, и я передам тебе все это через стойку администратора в «Рояле». Он оказывает мне мелкие услуги, я у него в подвале храню свои вещи между приездами, чтобы не таскать с собой туда-обратно по железной дороге. Я ему опишу, как ты выглядишь, и предупрежу, что ты можешь к нему обратиться. В любом случае не беспокойся. Мы все проделаем так, что твоей веры и твоих близких это не коснется. Не для того мы с тобой все это