Второй вариант мог быть ориентирован на условную абсолютистскую модель, которая была характерна для Франции, где ещё правил Людовик XIV, для Испании, некоторых других европейских монархий. Но такая модель всё равно предполагала наличие самоуправляющихся городов, как во Франции, даже провинций, как в Испании. Кроме того, Пётр не мог не отдавать себе отчёта, насколько самостоятельными были аристократы в европейских странах. Помимо прочих моментов, было важно, что они обладали экономической независимостью от короны, основанной на земельной собственности и влиянием в дворянских собраниях.
Но все эти варианты были для России неприемлемы. Московские цари обладали полной властью над своим государством и населением. Это была деспотическая власть восточного типа и Пётр явно не собирался от неё отказываться. Он стремился её использовать для повышения государственной мощи России. Во-первых, для того чтобы решить все стоявшие перед ней задачи. Во-вторых, чтобы её было достаточно для уверенного позиционирования России в Европе.
Поэтому реформы Петра были ориентированы на кардинальную перестройку всей системы с целью улучшения её управляемости. В конечном итоге это вело к ещё большему усилению государственного контроля над обществом. То есть в результате реформ деспотическая власть в России только усилилась. В этой связи показательно отношение Петра к шведской модели государственной организации. Его наверняка впечатлили военная мощь шведов, власть его короля и эффективность государственного устройства. Поэтому многие государственные институты были заимствованы из Швеции, но при этом в них были внесены существенные изменения.
Евгений Анисимов писал в связи с этим, что «в целом Пётр I стремился сохранить такие основополагающие принципы шведской системы: отраслевую специализацию, бюрократическую организацию с её штатами, процедурной и делопроизводственной частью. Всё это отчётливо отразилось в разработанных под его руководством регламентах коллегий и других учреждений. Однако воспроизвести всю шведскую систему Пётр не смог, да и не стремился к этому. Русские коллегии отличались от шведских не столько номенклатурой должностей, численностью чиновников или тем, что коллегиальное управление не охватило всего центрального управления, сколько тем, что взятые образцы были вырваны реформатором из шведского государственного «контекста», в котором они являлись органичным элементом всего устройства шведского государства с характерной для него разветвлённой системой сословно-представительных органов, самоуправляющихся городов и сельских общин, с неотменяемыми сословными привилегиями, личной свободой всего населения и, наконец, с традиционными королевскими обязательствами перед обществом, что ставило известные пределы шведскому абсолютизму» [54].
Вполне естественно, что Пётр взял из шведской модели в частности и из европейского опыта в целом те моменты, которые не препятствовали его идее усиления государства. В этой связи понятно, что ему не нужны были все те элементы самоуправления, которые были в разном виде, но всё же широко представлены в Европе безотносительно существующей в разных странах государственной модели. Александр Каменский отмечал, что «отныне все процессы в социальной, политической, экономической и духовной сферах несли на себе отпечаток крепостничества, даже если внешне напоминали аналогичные процессы в Западной Европе. С этой точки зрения модернизация оказалась в значительной степени мнимой, внешней. Собственно, важнейший парадокс петровской модернизации и состоял в том, что результатом её было превращение страны в регулярное государство, полицейскую империю, в которой отсутствовала основа для формирования гражданского общества» [55]. Конечно, в Европе начала XVIII века ещё не было речи о гражданском обществе, но очевидно, что позднее оно возникло из различных форм самоуправления.
В целом для Петра ключевыми вопросами было увеличение доходов и подчинение всей страны задаче усиления военно-политической мощи государства. В связи этим ему необходимо было в первую очередь изменить систему сбора налогов и тесно с ней связанную практику формирования армии, основу которой составляла поместная конница. До Петра Московское государство активно использовало оплату необходимых ему услуг за счёт условных пожалований. Это в первую очередь имело отношение к различным формам организации военной и пограничной службы. Соответственно, в оплату за услуги передавалась значительная часть земельного фонда страны.
Пётр вывел весь земельный фонд из условного пожалования за службу. Частично он оказался во владениях казны (государственные крестьяне) и большей частью дворянского сословия. Государство перешло к прямому налогообложению крестьянства. Это сразу значительно увеличило его доходы.
Рэндалл Коллинз называл тип общества, основанный на сельскохозяйственном производстве и военизированном государстве — аграрно-принудительным обменом, который включает два основных подтипа: рентное принуждение и налоговое принуждение [56]. Разница между ними заключается в роли государства. В первом случае главную роль играют крупные землевладельцы, которые осуществляют принуждение к ренте земледельцев, государство играет вспомогательную роль. Во втором случае, напротив, доминирует централизованное государство в лице чиновников, которое становится главным распорядителем земельной ренты.
При этом «рентно-принудительная форма является более децентрализованной… Децентрализованные рентно-принудительные структуры, хоть и примитивные, вовлекают большой объём обмена товаров внешнего престижа… что ведёт к росту затрат рентного принуждения и приводит к расширению рынков… Напротив, централизованное государство обычно пытается принудительно обложить налогами непосредственных производителей сельскохозяйственной продукции. Соответственно, своему могуществу, государство в той или иной мере преодолевает децентрализацию, оно может ликвидировать рынок или завести его в тупик» [57]. Собственно, если следовать этой модели, то петровские реформы являются переходом от рентного принуждения (выраженного в системе поместного землевладения) к налоговому принуждению (происходящему в рамках централизованного бюрократического государства).
До петровских реформ центральное государство было слабым, но имела место конкуренция между землевладельцами и в определённой степени оставалось место для частной инициативы, например, для рынка. После реформ всем управляло государство, которое стремилось к общему контролю, что в том числе вело к сужению возможностей для частной инициативы рынка. Бюрократический аппарат управлял всеми аспектами жизни общества, контролировал основные ресурсы, включая передвижение людей.
К примеру, «безусловно, царь (Пётр) всячески поощрял поездки своих подданных на учёбу, по торговым делам, но при этом русский человек, как и раньше, мог оказаться за границей только по воле государя. Иной, то есть несанкционированный верховной властью выезд за границу по-прежнему рассматривался как измена. Пожалуй, исключение делалось только для приграничной торговли, но и в этом случае временный отъезд купца за границу России по делам коммерции без разрешения властей карался кнутом. Прочим же нарушителям границы грозила смертная казнь. Оставаться за границей без особого указа государя также запрещалось» [58].
Другой пример был связан с положением дворянства. Александр Каменский писал, что «между