Снаружи холодно, как в космосе. Темно и тихо. Только снег скрипит под ногами.
После похода в деревенский ватерклозет в минус пятьдесят (по ощущениям) я возвращаюсь в избу — дрожащая и с ног до головы покрытая «гусиной» кожей.
Беспощадно хочется в душ. Прямо люто!
О, душ! Горячий, расслабляющий и долгий!
А ещё лучше в горячей ванне бы поваляться. Однако из удобств у меня только рукомойник, старая раковина под ним, а ещё ниже, в шкафчике — ведро — пращур современной канализации.
Укрывшись за шторкой, я кое-как намываю стратегически важные места и живот, наспех вытираюсь и кутаюсь в дядину рубашку, от которой пахнет так же, как и от меня — Максом и сексом.
Я переспала с Потаповым.
Макс меня трахал.
Он кончил мне на живот. Вот.
Рифмуя мысли, смотрю в зеркало, оценивая свой катастрофически блядский видок. Если существует в мире более эпичный срам, коим могло завершиться мое тридцатое декабря, дайте знать. Потому что я даже не представляю.
— Я спать, — нарочито бодро объявляю, покинув свое укрытие.
Макс даже отреагировать не успевает, как я, прошмыгнув мимо него, скрываюсь в маленькой спаленке за белой двустворчатой дверцей. Где даже свет не включаю и, торопливо скинув валенки, залезаю на ватное одеяло и под два таких же — тяжелых и холодных, — ныряю с головой, и трясусь, пока в какой-то момент не замираю.
По близкому скрипу половиц понимаю, что у двери топчется Потапов.
— Маша? — вежливо стучит три раза.
Я не отвечаю, продолжая лежать под тонной ваты тварью дрожащей.
— Мань, я войду? — спрашивает Макс, прежде чем распахнуть скрипучую створку. — Маш? — зовет требовательнее. — Маша, я знаю, что ты не спишь, — нетерпеливо добавляет. И я вдруг замечаю одну очень любопытную деталь. Спустя столько лет, но вот замечаю: обращение «Маня» Максим использует в одних случаях, а «Маша» — это для другого. Для чего-то серьезного, непростого, обстоятельного. — Маш, выйди, а? Поговорим. — Убеждает меня в моей догадке. А я сейчас к такому не готова. Мне можно немного подумать? А? Я же все-таки девочка. Девочка, которая дала своему лучшему другу. Дала, как никогда никому не давала. Дала просто, как… последняя… Не знаю, сколько он так стоит, ожидая моей хоть какой бы то ни было реакции на свои призывы, пока не произносит: — Ладно. Извини. За… всё. Видимо… Спокойной ночи.
*То, что на итальянском ранее, здесь и далее — Маня использует музыкальные термины.
В предыдущей главе:
Prestissimo — предельно быстрый темп.
В этой:
Duramente — «жестко».
Dolcе, teneramente — «нежно», «ласково».
Affettuoso — «очень нежно, мягко, томно, страстно, порывисто».
9
Спокойной ночи.
Ну-ну. Веки дрожат от переизбытка эмоций. Внутри все словно пружиной стянуто.
Как спать-то теперь? Как уснуть? Как перестать думать?
И почему он извинился? За что? Ему же понравилось?
Я не знаю… Я больше вообще ничего не знаю и всерьез думаю, что точно не усну сегодня, однако этот длинный странный день в какой-то момент неожиданно заканчивается.
Когда открываю глаза в следующий раз, то первое, что чувствую — нечеловеческий холод. Мой посиневший нос фиксирует температурный рекорд. Голова и раскрытые плечи до ломоты остыли. В надежде согреться ухожу с головой под одеяло и слышу, как скрипит дверь.
— Мань, в эту сторону перебирайся, — глухой голос Макса доносится.
— Что такое? — открыв лицо, различаю в освещенном дверном проеме его фигуру. — Почему так холодно⁈
Наклонившись, от подныривает под низкой притолокой, чтобы заглянуть в остывшую спальню и сообщить:
— Да я одну штуку забыл задвинуть на печке. Заслонку. Весь жар в трубу ушел. Уже затопил. Потерпи. Давай сюда, тут еще более-менее.
Я закутываюсь в одеяло и сонно бреду в соседнюю комнату, где сразу же валюсь на диван.
Свет горит только в кухонной зоне. В основной части помещения царит уютный полумрак, зато печь хорошо освещена.
Макс еще одеяло приносит и накрывает меня.
— Сколько сейчас? — даже, примерно, не представляю, который час.
— Полшестого, — отзывается Максим, чем-то шебурша возле печки. — Рано еще.
А я, представляете, выспалась. Что, в общем-то, неудивительно, учитывая, детское время моего отхода ко сну.
Со смеженными веками наблюдаю, как Потапов садится на корточки и открывает дверцу в печи, чтобы добавить пару поленьев. После чего поднимается и, прислонившись плечом к стене, стоит так довольно долго.
Его длинные ноги и торс хорошо вижу, а вот лицо скрыто в тени.
Гадаю, смотрит ли он на меня, пока сама пялюсь на него исподтишка.
— Чё ты там встал над душой? — первой не выдерживаю.
Приткнувшись спиной в диван, освобождаю для Максима большую часть спального места и, заметив это, он отзывается:
— Я сейчас… Пойду еще дрова принесу.
С улицы он возвращается таким холодным, что мы дрожим втроем: я, Потапов и диван. Последний, бедолага, в неразложенном состоянии настолько узок, что я не без удовольствия вписываюсь лицом Максу в грудь.
Оба ненадолго затихаем, пока я не нащупываю его скукоженные холодные кисти и накрываю своими с обеих сторон.
— Замерз как суслик.
— А ты согрелась хоть? — освободив ладонь, Макс обнимает меня и крепче к себе притягивает за голое бедро.
— Угу… — причем моментально — стоило ему только лечь рядом.
Ведь на мне, кроме рубашки, ничего нет. И Потапов явно в курсе ситуации. Делаю вывод исходя из того факта, как целомудренно он оттягивает рубашку вниз и перемещает руку на поясницу.
Тотальный рыцарь. Абсолютный джентльмен. Почетный член клуба «Воспитанные парни».
Я, разумеется, теперь в курсе, что у Макса наряду с благонравием существует и другая сторона — распутная и чувственная. Однако все, что он себе позволяет сейчас, так это держать меня за талию и пальцы наши переплести в очень неудобной для него позе.
— Спи, Мань.
И еще в макушку меня целует.
— Сделай, пожалуйста, так, чтобы я проснулась, — хрипло бормочу ему в футболку. — В принципе. Не хочу замерзнуть тут насмерть.
— Спи, спи, — шепчет ласково и дает обещание, от которого у меня вдруг сердце гробиком переворачивается: — Я больше никогда не дам тебе замерзнуть.
В это невозможно поверить, но парень из моих девичьих грез звучит так, словно дает мне священную клятву. То ли спросонья, то ли почему еще, но я именно так его негромкие слова воспринимаю. И все жду, надеюсь, что его руки оживут, наберутся наглости, и Максим прикоснется ко мне так, чтобы я снова почувствовала себя желанной.
Только, наверное, он в тихом шоке от такой Маши. Свое, как мужчина, Потапов