— Так давно никто не молится. Гордыня сие.
— Какая же гордыня у дитя годовалого? — спросила Варвара. — Побойся Бога, Никодим!
— Ты точно молился? — спросил строго поп.
— Молился, — ответил я, прячась у Варвары на руках от сурового взгляда попа.
— И как ты молился?
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…
— Господи, помилуй! — снова осенил себя крестом поп. — Невиданное дело. Дитя к Иисусу взывает молитвой молчальников. И где ты видел, чтобы так молились?
— Нигде, — сказал я, пряча лицо в шее матери. — Мне так самому хорошо было.
— Отстань от дитя! — шумнула на попа мать. — Вон все пошли! И ты ещё разоралась! Чего кричать-то было? Резали кого?
— Так я подумала, что убили, — взвыла нянька. — Федюню убили! Лежит на полу и не дышит!
— Дышал я! — буркнул я.
А мне просто отдохнуть захотелось перед следующим, кхм, подходом.
— Научишь его иначе молиться, — сказал поп напоследок и вышел из спаленки последним.
Конечно же я не мог показать, что я уже говорю довольно сносно. Как «нормальный» полуторагодовалый ребёнок я не договаривал слова. Но поп молитву признал. И дальнейшим объяснением был удовлетворён, а поэтому привёз из Новгорода аж целого епископа Новгородского.
Мы с двумя няньками гуляли после обеденного сна во дворе, когда за воротами послышался топот копыт, шум и крики.
— Отворяй! Епископский выезд! — услышал я.
— Матушка свята! — воскликнула одна нянька и попыталась подхватить меня на руки.
Я бегал от одной к другой, а они меня, вроде как, пытались поймать, хлопая в ладоши. А тут я сделал финт, как бразильский футболист Гаринча, присев на левую ногу, и переступив два раза засеменил вправо к воротам, которые как раз открывались, кстати, и в которые, тяжело дыша и хрипя, ворвался низкорослый жеребец, разбрызгивающий из ноздрей слюни. Жеребец, увидев меня, неожиданно появившегося у него на пути, встал, как вкопанный, и седока выкинуло из седла. Этим седоком и оказался наш поп Никодим. Он перелетел через лошадиную голову, сделал сальто, так как успел схватиться за луку и приземлился прямо на пятую точку передо мной.
— Ох! Бл-л-л-л… Богородица — матерь Божья! — вырвалось у попа, а потом вдохнул и уже с трудом выдохнул. — Вот, владыко, про сего Фёдора я говорил.
Другой жеребец подъехал ко мне не спеша. На нём, где-то высоко-высоко сидел кто-то, кто показался мне Богом, так как произнёс таким басом, что у меня затряслись все поджилки и не от страха, а просто от вибрации.
— Так, то ж дитя…
Тут же подбежали обе няньки и одна из них подхватила меня на руки.
— Дуры, косорукие! — услышал я голос матери. — На конюшню я вас!
Она, когда я игрался, сидела на скамье под домом в тенёчке с пяльцами. Что-то вышивала. Рядком вдоль стены кто на заваленке, а кто тоже на скамьях, сидели и дворовые девки. Двор у нас был большой и дворни много, вот вся она и вывалила, когда по двору пронеслась волна возгласов и вскрикиваний:
— Владыко! Владыко Новгородский! Архиепископ! Серапион!
И тут меня снова едва не раздавили, потому что нянька вдруг бухнулась со мной вместе на колени перед сошедшим с коня суровым мужиком, а дворня её едва не запинала, пытаясь пробиться ближе.
— Благослови! Благослови, батюшка!
— Вон пошли! Вот я вас! — услышал я снова голос матери и глухие удары твёрдым по мягкому.
— Всех! Всех благословлю!
Пробасил «владыко».
Мне, тем временем, стало неудобно находиться скорчившись у дородной тётки в объятиях, и я снова вывернулся — у меня это ловко получалось — и встал перед Архиепископом Новгородским Серапионом. Он мне показался огромным.
— Благослови, ватыка, — проговорил я, намеренно «проглатывая» согласные звуки «г» и «с».
— Ого! — рыкнуло сверху. — Оно ещё и разговаривает. Грха!
С выкашленным воздухом, до меня донёсся запах чеснока и вчерашнего вина.
— Грхы! Прости, Господи… Благословляю! Зравствуй, хозяйка, Варвара Петровна.
— Здравствуй, владыко! Благослови!
Мать упала на колени рядом со мной.
— Благословляю.
Передо мной появилась огромная мужская кисть правой руки и я её взял своими ручонками, понюхал и приложился лбом. Вот ещё! Руки я ещё не целовал грязные!
— Он у нас чистюля, — проговорила Варвара. — Сам руки перед едой моет.
— Грхм! — кашлянул пришелец. — Испить бы чего. Водицы иль квасу…
— Пошли в тенёк, владыко. Побежала уже девка за квасом. Не ждали тебя. Хоть бы упредил бы отец Никодим, встренули бы по-особому.
Она обернулась и, найдя глазами кого-то, крикнула:
— Баню топить! Быстро!
Я удивился, попав сюда, увидев культ чистоты. Мало того, что все принимали баню еженедельно. Причём, бань на берегу озера, где стояло наше село, было много, если не сказать очень много. Так вот, кроме мытья в бане, руки мыли перед едой обязательно. Ноги и руки с лицом перед сном ежевечерне. Меня купали ежедневно перед сном. Столовую посуду тоже мыли с песочком и золой, «разбавленной» в воде. Меня мыли овсяной мукой, замешенной на отваре каких-то трав. Сама мать и няньки мыли волосы в отварах ромашки и крапивы, а тело после купания умащивали разными пахучими маслам на основе пчелиного воска.
Поэтому я и учуял русский дух от архиепископа, проскакавшего верхом на малорослом конике верст тридцать с гаком. Путь от Новгорода до нашего сельца был не близкий. По мне так и не стоило гнать лошадей за сто пятьдесят вёрст из-за какого-то неправильного исполненного молебна. Дитём неразумным исполненного. Оно же неразумное, дитя-то. Какой с него спрос? С меня, то есть…
— Разумен он больно, — проговорил Серапион. — И взор такой взрослый.
Да-а-а… Со взглядом у меня не заладилось с самого рождения. Пугались няньки моего взгляда. Как я не прятал его, а нет-нет и прострелит какую-нибудь девку, а та и в краску, да в слёзы, да вон из горницы… А что делать прикажете, когда девки вокруг сочные, да вкусно пахнущие. Сейчас-то научился делать индифферентное лицо и взглядом скользить, но бывало, да. Как сейчас, например.
Владыка ещё раз осенил меня крёстным знамением, и я заулыбался. Принесли жбан с квасом и ковши, и гости отвлеклись от разглядывания меня на питие, а мать тихо приказала меня унести.
В детской светёлке, где я