Блок поднес руку к его разозленному лицу, оттянул нижнее веко и заглянул под него.
– Жилось тебе там, видно, не очень, – промолвил он и принялся ощупывать ему поясницу. – Побывал, знаю, – сказал он. – Увидел, как мало там хорошего, и прямиком домой. Открой-ка рот.
Эсбери безотчетно открыл рот, и взгляд нацеленных глаз-буравчиков качнулся и ввинтился внутрь. Он резко сомкнул губы и лишенным дыхания голосом просипел:
– Если бы я хотел врача, то остался бы в Нью-Йорке и нашел себе кого-нибудь получше!
– Эсбери! – упрекнула его мать.
– Давно у тебя горло болит? – спросил Блок.
– Это она вас позвала, – сказал Эсбери. – Вот пусть и отвечает.
– Эсбери! – воскликнула мать.
Блок наклонился над сумкой и вынул резиновую трубку. Взял руку Эсбери, закатал ему рукав и стянул трубкой плечевую часть. Затем достал шприц и, тихо напевая гимн, нашел вену и ввел в нее иглу. Эсбери лежал, глядя неподвижным негодующим взором на вторжение идиота в сокровенность его крови.
– Медленно, но верно, Господи мой Боже, – тянул Блок себе под нос, – ох как медленно, но ох как верно… – Наполнив шприц, он вынул иглу. – Кровь, она не соврет. – Он перелил кровь в склянку, закрыл ее и поставил в сумку. – Эззбери, – начал он сызнова, – давно у тебя…
Эсбери сел и, подавшись вперед головой, где по-прежнему стучало, сказал:
– Я вас вызывать не просил. Ни на какие вопросы отвечать не буду. Вы не мой врач. Что со мной не так, того вам не понять, куда вам.
– Я и вообще мало что понимаю, – сказал Блок. – Ни разу еще не попалось мне такое, что я бы понял до конца.
Он вздохнул и встал. Его глаза, показалось Эсбери, блеснули ему из дальнего далека.
– Он не вел бы себя так погано, – объяснила миссис Фокс, – если бы не был серьезно болен. Я, – с нажимом промолвила она, – буду ждать вас каждый день, пока не вылечите его.
Глаза Эсбери испускали фиолетовую свирепость.
– Что со мной не так, того вам не понять, куда вам, – повторил он, откинулся на кровать, закрыл глаза и не открывал, пока мать с Блоком не вышли.
•••
В последующие дни, хотя ему быстро делалось хуже, его ум был ужасающе ясен. Просветление, которое он на пороге смерти в себе обнаружил, абсолютно не вязалось с тем, что ему приходилось выслушивать от матери. По большей части речь шла о коровах с кличками вроде Дейзи или Бесси Баттон и об их интимных делах: об их маститах, миазах, выкидышах. Мать настаивала, чтобы в середине дня он спускался посидеть на веранде и «полюбоваться видом», и, поскольку согласиться было легче, чем противиться, он выволакивал себя наружу и сидел там, окостенело ссутулясь, обернув ноги пледом и ухватив подлокотники кресла так, будто вот-вот оттолкнется и сиганет в сияющее фарфоровой голубизной небо. Лужайка в четверть акра оканчивалась забором из колючей проволоки, отделявшим ее от переднего пастбища. В середине дня недойные коровы отдыхали там в тени растущих в ряд амбровых деревьев. По другую сторону дороги виднелись два холма, разделенные прудом, и мать могла, сидя на веранде, смотреть, как стадо идет по дамбе к холму на другой стороне. Обрамляла картину стена леса, которая в то время дня, когда ему приходилось там сидеть, своей тусклой синевой печально напоминала ему выцветшие, застиранные комбинезоны негров.
Он досадливо слушал мать, распространявшуюся о недочетах этой парочки работников.
– Нет, тупыми их не назовешь, – сказала она. – О себе позаботиться умеют.
– Им и надо, – пробормотал он, но спорить с ней смысла не было. Когда в прошлом году писал пьесу о негритянской жизни, он захотел побыть около них какое-то время, чтобы понять, как они сами ощущают свое положение; но эти двое за годы сделались абсолютно инертными. Разговора не получалось. Одного звали Морган, он был светло-коричневый, отчасти индеец; тот, что постарше, Рэндалл, был очень черный и толстый. Когда они что-нибудь ему говорили, казалось, будто они обращаются к кому-то невидимому, расположенному правее или левее него, и, проработав с ними бок о бок два дня, он так и не почувствовал, что установился контакт. Он решил пойти чуть дальше разговоров и в какой-то момент, стоя около Рэндалла и глядя, как он прилаживает доильный аппарат, тихо вынул пачку сигарет и закурил. Негр перестал делать то, что делал, и начал смотреть на него. Подождал, пока Эсбери второй раз затянется, и сказал:
– А курить-то она не велит тута.
Подошел второй и встал, кривя рот в улыбке.
– Я знаю, – проговорил Эсбери и после рассчитанной паузы тряхнул пачку и протянул сначала Рэндаллу – он взял одну, – а затем Моргану – он тоже взял одну. После этого сам зажег им сигареты, и они стояли там, курили втроем. Никаких звуков вокруг – только мерно щелкали два доильных аппарата да порой какая-нибудь из коров хлестала себя хвостом. Один из тех моментов общности, когда разница между черными и белыми уходит, превращается в ничто.
На следующий день маслобойня вернула две фляги молока, потому что от него пахло табаком. Он взял вину на себя и сказал матери, что курил один. «Если ты, то и они, – возразила она. – Ты что думаешь, я их не знаю?» Что они могут быть невиновны, она и вообразить не могла; но переживание так взбодрило его, что он твердо решил повторить на какой-нибудь новый лад.
На другой день, когда они с Рэндаллом в молочной разливали парное молоко по флягам, он, расхрабрившись, взял стаканчик, из которого негры пили воду, наполнил его теплым еще молоком и осушил. Рэндалл, глядя на него, перестал лить и застыл над флягой в полусогнутом положении.
– Не велит она это, – сказал он. – Вот это вот никак.
Эсбери наполнил стаканчик еще раз и протянул ему.
– Не велит она это, – повторил Рэндалл.
– Послушай меня, – хрипло проговорил Эсбери, – мир меняется. И я могу пить после тебя, и ты после меня – какие тут еще запреты?
– Не велит она мне и ему молоко тутошнее пить, – сказал Рэндалл.
Эсбери продолжал держать перед ним стаканчик.
– Сигарету же ты взял, – сказал он. – И молоко возьми. Моей матери не убудет из-за двух-трех стаканов молока в день. Если мы хотим жить свободно, мы должны думать как свободные люди!
Подошел второй и встал в дверном проеме.
– Не хочу этого молока совсем нисколько, – сказал Рэндалл.
Эсбери повернулся и протянул стаканчик Моргану.
– Возьми, друг, попей, – предложил он.
Морган посмотрел на него; затем по лицу стало видно, что он решил схитрить.
– Сам-то пил уже? Я