Чего Клара не понимала – что этот гриль значил для меня абсолютно все. Что моя практика, наша семья, наше существование и благополучие, сама наша жизнь целиком и полностью зависели от этого гриля «Вебер». Это может показаться преувеличением, и все же это было именно так. Мой бизнес катился ко всем чертям, и мне требовалось найти способ остановить обвал. Но я не стал говорить об этом Кларе – при брюссельской капустке у нее внутри лишний раз волновать ее было совсем ни к чему. Не хватало еще, чтоб мы оба переживали по этому поводу… И, как бы там ни было, где-то в глубине души я по глупости и вправду верил, что этот гриль может спасти меня, спасти нас, что он способен изменить тот путь, по которому неизбежно катилась наша жизнь.
– А как насчет чего-нибудь малость попроще? – спросила Клара, пока я пускал слюни при виде конфорок из нержавеющей стали и чугунных решеток.
«Но я не хочу другой гриль! – чуть было не заскулил я. – Я хочу именно этот!»
Меня задевало то, что как бы усердно я ни работал и чем бы ни жертвовал ради своей работы и своих пациентов, все равно не мог позволить себе какой-то несчастный гриль – любой, какой только захочу. Однако злобы от этого я не испытывал – скорее какую-то пустоту – и вскоре поймал себя на том, что отчаянно хочу чем-то ее заполнить.
Тогда я пристально посмотрел на Клару, собираясь объяснить с помощью логики и здравого смысла, почему мне нужен именно этот гриль, и впервые увидел то, чего до этого напрочь не замечал – когда она на сей раз уткнулась носом мне в ухо и прошептала, прижавшись к нему губами, чтобы ее слова продрали меня до самых подметок: «Я сказала, что Мейси спит без задних ног…» Клара сидела рядом, почти привалившись ко мне, – волосы бесстыдно падают на глаза, губы накрашены кроваво-красным, что для нее всегда означало только одно, – и когда она еще раз выдохнула мне в ухо: «Она дрыхнет как убитая», я почувствовал, как мои руки потянулись к ней, крепко обхватив то, что уже принадлежало мне, и впервые в жизни испугался до чертиков, что если отпущу, то могу потерять и ее тоже.
Главное для меня – это Клара, напомнил я себе. Не гриль. Не деньги. Одна только Клара.
В то время как пальцы Клары пробирались вниз по пуговицам моей рубашки, я схватил ее за руки и привлек к себе – с одной лишь мыслью в голове, ни на долю секунды не заботясь о том, что шторы по всему дому распахнуты настежь, словно приглашая соседей наблюдать за происходящим – за тем, как я вздергиваю Клару на стол и склоняюсь над ней, радуясь тому, что Мейси по-прежнему спит в своей младенческой кроватке, а специальная прокручивающаяся насадка на внутренней ручке ее спальни не позволит ей самостоятельно выбраться наружу. У нее не было ни единого шанса забежать своими крошечными ножками на кухню и застать папу, который изо всех сил пытался освободиться от штанов, в то время как мама, путаясь в рукавах, сорвала с себя наполовину расстегнутую рубашку и бросила ее, словно горячую лаву, на кафельный пол. «Доверься мне…» – произнес я, запуская руки под подол пышной юбки, выгодно подчеркивающей стройные ножки Клары – это было первое, во что я в ней и влюбился: в эти ножки. Эти призывно-настойчивые ножки, которыми она обхватила меня тогда, как будто с самого начала знала, что это для меня главный пунктик. Она сделала это нарочно: юбка, ноги, Мейси в постели раньше обычного, чтобы успеть застать меня до того, как наступит обычное для меня вечернее оцепенение – три бутылки пива, которые я успел употребить, уже начали замедлять мои движения, проникать в разум. Клара прижалась губами к моим губам, целуя меня глубоко и беззаветно, а я зарылся в нее, пытаясь думать только о ней. Клара хотела меня так, как только она когда-либо хотела меня, придавая моей жизни цель и смысл.
Я чуть отстранился и вперился в нее уверенным взглядом, призванным убедить ее, что у нас есть лишние деньги, – равно как и мои непреклонные движения силились вызвать ощущение власти и ненасытного желания, а не того, чем это было на самом деле: нарастающим отчаянием.
– У нас есть деньги, – прошептал я ей на ухо, и в ответ она испустила долгий благодушный вздох, который не имел никакого отношения к деньгам. Совсем никакого. Я был единственным, кто все еще думал о гриле и деньгах. – Много денег. Более чем достаточно.
И тут на какой-то миг я даже представил себе, что Клара – это Деми Мур, а я – Вуди Харрельсон, который занимается с ней любовью на охапках стодолларовых купюр [23].
Хотя, конечно, все было совсем не так. У нас не было денег. Ни тогда, ни сейчас. По крайней мере, в достаточном количестве.
И не только благодаря доктору Шепарду.
За последние полгода в наши края переехали четыре новых стоматолога, так что конкуренция жесткая. Добавьте к этому влияние социальных сетей, всех этих групп «Мамы и то», «Мамы и сё», которые рекомендуют врачей и дантистов тысячам своих псевдодрузей в интернете. Стоит всего одному человеку поиметь неприятный опыт в моей клинике, как через несколько минут об этом уже знают три тысячи человек. Клара следит за этими сетевыми группами, так что это не какие-то там беспочвенные страхи, всё по-настоящему. Пару месяцев назад она показала мне пост, в котором какая-то мамаша жаловалась, что моя медсестра-гигиенистка Джен проявила грубость по отношению к ее отпрыску. По правде сказать, так оно и было, но это было необходимо, поскольку у маленького паршивца весь рот был в прикорневом кариесе и он отказывался сидеть смирно, пока я колол ему новокаин. Джен не переходила границ дозволенного, но была непреклонна. На странице этой мамаши в соцсети было около семидесяти комментариев, и все они рекомендовали новых дантистов в городе, а в ответах часто попадались слова вроде «заботливый» и «внимательный», хотя ни разу в мой адрес.
В то время мы с Кларой не обратили на это внимания, пока в ближайшие недели пациенты не стали отваливаться один за другим.