Ты знаешь, что ты – важная фигура, Кайлар. Ключевая. Ты – особенный. Это пугает тебя. Но не должно пугать. Я прошу тебя сделать шаг к собственной силе. Я осмеливаюсь говорить тебе правду, хотя знаю, что она тебе омерзительна, знаю, что ты сочтешь ее неприглядной, знаю, что ты сначала воспротивишься ей, отвернешься от нее; знаю, что ты будешь меня ненавидеть. Хотя бы поначалу. Кто еще в твоей жизни готов пойти на это, кто готов сказать тебе правду? Со временем ты увидишь, что даже в неприглядных истинах есть своя неизбежная красота.
– Ты хочешь сказать… столько смертей… все это… Ты пытаешься завербовать меня?!
Мне становится дурно, и я чувствую, как к горлу подкатывает едкая желчь.
– Конечно! Зачем мне бороться с тем, кто однажды – если проживет достаточно долго, – поймет, что во всех наших разногласиях виноват он сам? Ведь это ты не смог правильно оценить, что стоит на кону. И нет, я не говорю, что мы с тобой одинаковы. Мы разные. Ты решил заламывать руки и быть бесполезным, оставил все сложные решения мне. На нас надвигаются враги. Враги настолько ужасные, что от одного их вида ты можешь потерять рассудок. Сейчас ты сражаешься с единственным, кто пытается организовать против них оборону. Если хочешь, чтобы через двадцать лет этот мир остался узнаваемым, присоединись ко мне, возьми на себя этот малоприятный труд. Впрягись вместе со мной в это тяжелое ярмо и тяни.
– Нет, – отвечаю я. Но в моем голосе не слышно непокорства, он больше похож на шепот.
– Взгляни на них, Кайлар. На этот раз я не буду спрашивать, кого ты хочешь спасти. Я спрашиваю, кого ты хочешь убить. Если не выберешь, то убьешь всех.
Я уже проиграл. Причем, наверное, давным-давно. Мне уже не назвать себя невинным и не заявить о своем моральном превосходстве в чем-либо.
– Девушку, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. Сглатываю. Снизу поднимается ледяной ветер, и по моей коже пробегает мороз.
– Правильный ответ, – говорит он. – А теперь убей.
– Что?
– Снимите с его рук кандалы, – велит Рефа'им своим телохранителям.
Они повинуются. Мне стоит воспользоваться заминкой, что-то придумать, как-то сбежать, но я обмер и стою на месте.
«Ты здесь? – зову я ка'кари. – Помоги мне!»
Ответа нет. Ка'кари помалкивает, чтобы не сработали чары ошейника и чтобы моя голова не покатилась с плеч.
Мои руки, свободные от пут, повисают по швам. Императорские солдаты пристально следят за мной, держат оружие наготове. Кандалы все еще сковывают мне ноги. Ка'кари не ответит. Проклятие, я даже не знаю, слышал ли он все это время мои слова.
– Кайлар, твоя жена погибла, чтобы спасти тысячи жизней. Десятки тысяч. Она ведь не спрашивала твоего разрешения, верно? Однако она решила, что твои страдания стоят того, чтобы спасти стольких людей… а ведь она знала, что тебе, Кайлар, будет больно. И что ты будешь страдать еще очень, очень долго. Она сделала этот выбор и за вашего нерожденного ребенка. Выбор был непростой – убить дитя, чтобы спасти весь мир, – но правильный. Она была великой женщиной. Хватит ли тебе храбрости последовать ее примеру?
– Не надо… пожалуйста…
– Кайлар, я прошу тебя понять ровно то, что понимала Элена. Страдания наших близких могут казаться нам печальными. Даже трагичными. Но в какой-то миг они становятся несущественными по сравнению с тем добром, которое мы можем совершить для тысяч других людей.
Эта девушка умрет в любом случае, – продолжает говорить Рефа'им. – Если ее не убьешь ты, это сделаю я… и следом за ней я столкну всех остальных.
Он кренит голову набок и, как ни странно, я вижу в его глазах то, чего увидеть не ждал: сочувствие.
– Я знаю, что это тяжело, Кайлар. Я знаю, что обагрить свои руки кровью гораздо сложнее, чем смотреть. Но мне нужно, чтобы ты разобрался в себе. То, что ты сделаешь здесь и сейчас, изменит все как для нас с тобой, так и для всего мира. – Вдруг Рефа'им причмокивает губами и бросает беглый взгляд на выход. – Понимаю, что тебе хочется помяться, упиваясь своим несчастьем и болью, но мне нужно уйти, причем сейчас же. Выбор ты уже сделал. У тебя есть пять секунд, чтобы подтвердить его действием.
Помните, я обещал предупреждать вас перед тем, как начнутся страсти? Чтобы вы успели отвернуться?
– Четыре.
Девушка видит, как изменилось мое лицо, и мужество покидает ее. Она начинает причитать.
Мне не нужно, чтобы ка'кари записывал то, что сейчас произойдет. Вам не нужно этого слышать, а я никогда не забуду деталей случившегося. Я все запомню сам. Как и многое другое, мой позор выжжен на страницах моей жизни неизгладимым клеймом.
– Три.
Друг, сейчас самое время отвернуться.
Глава 76
Нехороший человек
Оказывается, есть кое-что более преступное, чем убийство невинных. Например, можно после этого погрязнуть в жалости к себе. Я надиктовал несколько душераздирающих многостраничных монологов на тему «горе мне, грешному», и, оказывается, ка'кари все это время меня слышал, так что порадуюсь хотя бы этому.
Не считая того, что у меня нет арфы и таланта, я чувствую себя вторым пришествием Эверарда Фанерунда, от песен которого мужи рыдали, а девы падали в обмороки. Вы когда-нибудь доходили до состояния, в котором меланхолия становилась вам приятна? Когда вас охватывало чистейшее страдание, и вы так глубоко проваливались в черный, беспроглядный мрак, что вдруг начинали получать от этого эстетическое удовольствие? Когда боль переставала быть наказанием и превращалась в мазохистское наслаждение?
В такой же дыре очутился и я. Вместо того чтобы увидеть и признать мою ничтожность, я видел лишь громаду собственных мучений. Наверное, страдания могут очищать и даже облагораживать человека, но со мной этого не случилось. По крайней мере, сегодня. Возможно, для этого нужно быть человеком получше. Я? Я считал себя единственным и неповторимым в моем отчаянии, как будто никто и никогда за всю человеческую историю не чувствовал себя таким же безнадежным ничтожеством. За всю летопись людских страданий ничто не могло сравниться с ощущением опустошенности и безысходности, которое охватило меня.
Отвратительно, да? Глупо, безвольно, эгоистично и отвратительно.
Затем я вдруг представил, будто та мертвая девушка вошла в мою камеру и сочувственно посмотрела на меня. Ее волосы и одежда были еще мокрые, словно она только-только