Я этого не умею. Пока что.
Дарзо оставил меня, а другие люди, у которых я мог бы чему-то научиться, с большей охотой убили бы меня или поймали бы для опытов.
– Отвечу на ваш вопрос: нет, я не на стороне добра, – говорю я. – Добрый человек не стал бы делать того, что собираюсь сделать я.
Я улыбаюсь графу, и, стоит губам растянуться, ка'кари покрывает мои зубы, делая их черными.
Показывать нужно по чуть-чуть, мимолетными проблесками.
Потому что страх тоже нелогичен.
Я отворачиваюсь.
– Хочу, чтобы вы кое-что знали, Эмиль. Я пришел не за вами, но, когда ночной ангел овладеет мной, лучше не смотрите мне в глаза. Если я загляну в них, то буду вас судить. Я увижу каждый ваш грех и накажу.
Сегодня я много кривляюсь. Читаю бессмысленные молитвы, творю иллюзии… но мои последние слова правдивы. Дарзо однажды рассказывал, что как-то держал ка'кари чересчур долго и начинал чувствовать ложь, едва та слетала с уст собеседника. Я не настолько чувствителен. Возможно, никогда и не стану таким. Но когда я вижу в человеке немыслимо страшные деяния, то моя рука поднимается прикончить его, потому что некоторым чудовищам я не могу позволить жить.
– Яд уже начал действовать? – спрашиваю я.
– Яд? – голос графа вдруг звучит сдавленно.
– Не заметили его, да?
– Ты не… Ты даже…
– У вас уже должно начать покручивать живот.
Он замолкает.
Я широко ухмыляюсь, снова демонстрируя черные стальные зубы.
– Не бойтесь. Это всего лишь слабительное.
– Чт… Что?
Подозреваю, о слабительных он где-нибудь да слышал, так что явно спрашивает не о том, что это такое; он гадает, зачем я это сделал.
– Нужно освободить кишечник, чтобы я мог поработать, – поясняю я.
Несколько секунд граф озадаченно молчит, после чего гневно восклицает:
– Что это, черт возьми, значит?!
– С минуты на минуту подействует. Хотите спустить штаны, или и так хорошо?
Он осыпает меня проклятиями.
– А штаны-то дорогие. Жалко их.
У него сводит живот, и он стонет.
– Снять, чтоб тебя. Я хочу их снять. Пожалуйста!
Из ка'кари получается превосходный нож. Он выскакивает из моей ладони, как стилет, но потом я меняю его форму на крюк, торчащий из пальца. Провожу этим пальцем по каждому шву, и штаны спадают с графа вместе с нижним бельем.
Граф багровеет от ярости из-за того, что я их порезал, снова поливает меня потоком ругательств, пропитанных страхом. Будто он всерьез думал, что я его развяжу и он сможет снять штаны. Я подталкиваю носком ночной горшок, ставлю его между ног графа, затем делаю шаг назад, прислоняюсь спиной к стене и буднично, терпеливо жду.
Время охотится на нас обоих, но Уэссероса оно сожрет первым.
Долго ждать не приходится. Его живот сводят спазмы, и поначалу он пытается держаться, но неизбежно выплескивает все в горшок.
Странное дело, несмотря на то что ка'кари не покрывает мое лицо, я не чувствую запахов.
~– Я подумал, что ты не захочешь их чувствовать.~
«Правильно подумал».
Ка'кари никогда не спешит раскрывать мне свои секреты, и обычно я узнаю про них вот так, случайно. Мне и в голову не приходило, что он может лишить меня обоняния. Какое странное проявление доброты, да?
Эмиль закончил, и я щедро поливаю водой его ягодицы и ноги, пока те не становятся чистыми.
– Я тебя убью, – говорит он. Его лицо залито краской настолько, что он стал почти пунцовым. Иногда я забываю, как легко заставить людей чувствовать стыд. – Клянусь перед сотней богов, я убью тебя.
Прикрывает гневом унижение, страх.
Возможно, мне и не придется его истязать.
Я со шлепком упираю стопу в большую бочку, прямо под его достоинством. Он вздрагивает от испуга. Больше боится не демонов во тьме, а того, что его пнут по яйцам.
Чудной он, этот Эмиль.
Я с силой толкаю, и бочка начинает перекатываться.
Путы поднимают графа над полом, и когда он почти что ложится на бочку, я пинками загоняю под нее кирпичи, чтобы она не покатилась дальше. Затем поправляю веревки, чтобы раздвинуть пленнику ноги. Он сопротивляется, но опереться ему не на что. Вскоре он повисает в воздухе с голой задницей, растянутый, как лягушка.
Я снова поливаю его срам, оголившийся еще больше. Затем с бесстрастностью гробовщика начисто и насухо вытираю его тряпкой.
Ах, простите, неужели я задел ваши тонкие чувства? Вы ведь знаете, что я за человек. Знаете, какую работу я выполняю. Знаете, что стоит на кону: мой друг, королевство, жизни невинных.
А зачем вы здесь? Зачем читаете или слушаете меня, зачем осуждаете? Вам нет нужды продолжать. А я должен.
Но не переживайте, я не забыл о нашем уговоре.
– Что ты делаешь? – спрашивает граф, и на этот раз его маска гнева тонка и прозрачна, как рисовая бумага.
– В Сенарии глáвы Са'каге держали своих людей в узде. Наша шинга жила по понятиям. Когда среди нас появлялись чудовища, она от них избавлялась. Считала, что они только всем вредят, навлекают на нас расследования, вмешательство властей, кару, месть. – Несмотря на массу претензий, что накопились у меня к Мамочке К, она – уникальная женщина, и я уважаю ее больше, чем кого бы то ни было. Если хоть кто-то и способен из криминального авторитета превратиться в герцогиню, то этим кем-то будет она. – Но другим городам не так повезло с отребьем. Однажды я гостил у Са'каге в… ну да неважно где; так вот, они пытали девушку. Им было плевать, умрет она или нет, – кстати, говорю вам как профессионал: очень мало кто продумывает такие вопросы до пытки. Их метод оказался одним из самых омерзительных, что я когда-либо видел. Я бы вам рассказал, но рассказчик из меня никудышный. Всегда на середине истории вспоминаю, что забыл про какую-нибудь важную деталь, о которой нужно было упомянуть в начале. Так что вместо болтовни я вам лучше покажу. Даже не знаю, сработает ли это с мужчиной. Ну да сейчас увидим.
Я пощекотал его воображение.
Снова раздается поток неразборчивой ругани.
Я лью оливковое масло в щель промеж его ягодиц.
Ах да, мы же говорили о вашей тонкой душевной организации. Вам любопытно узнать о том, как работает убийца – а теперь еще, к сожалению, и истязатель, – но слышать чересчур отвратительные подробности вы не