— …помоги страдалице моей дождаться родителя своего… не отступись от калечной, обиженной…
Рыданья заглушили скрипучий бас старухи. Татьяна узнала голос Агнессы:
— …доколе же он будет, супостат, измываться над семьей, скоро ли зальет водкой ненасытную утробу, оставит нас в покое. Молю тебя, господи, сделай вино ему отравой…
— …день и ночь помню имя твое, господи, в сердце ношу любовь к тебе нетленную. Неужели ты не видишь слез моих, страданий женских. Восемь лет замужем, ни на что не жалуюсь, только никак не могу дождаться ребеночка. У животных есть дети, господи, за что же ты наказываешь меня, мужнюю жену, честную во браке… снизошли на меня милость твою, дай мне зачать и выносить дитя под сердцем.
Татьяна тревожно обернулась. Да, это говорила Елена. Платок сполз с ее головы на шею, смуглое, как у цыганки, красивое лицо было мокрым от слез.
Громкий плач, вырвавшийся слишком внезапно, потряс Татьяну. Женщина билась головой о скамейку, выкрикивая совершенно непонятные слова. Она ревела, как над мертвецом, словно прощаясь навсегда с тем, кто был ее опорой и радостью в жизни. Вот она с трудом поднялась, протянула руки вперед и рухнула на пол, сломленная, обессилевшая от горя, потерявшая разум и волю. И как тот раз, у Полины, никто не бросился поднимать ее, никто не захотел облегчить ее страдания. Она лежала страшно неудобно, застряв между скамеек, между ног людей, мертвенно бледная, с полуоткрытым ртом.
Шум нарастал. Теперь уже трудно было удержать, тем более остановить поток просьб, их единый вопль. Если господь в самом деле был вблизи, он должен был как-то отозваться. Татьяне стало дурно. Ее начало тошнить от духоты, от запаха пота, от выкриков, бормотания, от вида темного провала рта на бледном, словно покрытом известковой пылью лице женщины, лежащей в обмороке. Она поднялась, осмотрелась и снова села, видя, что выйти ей не удастся. И тут же почувствовала на себе огненный взгляд глаз проповедника. Он тоже что-то говорил, должно быть, молясь за всех, либо поверяя всевышнему личную человеческую тайну. Он смотрел в зал на мятущихся людей, как факир, заклинатель, не давая опомниться, выйти из общего экстаза.
— Только об одном прошу тебя сегодня: помоги, господи, дочери моей приемной, Татьяне. Дай ей силы справиться с печалью, удержи в семье своей. Пусть всегда она будет с нами, в защите и благополучии. Возврати ее ребенка в свою обитель…
Это молилась за Татьяну Александра Тимофеевна. Забота хозяйки вызвала слезы. Они все время стояли где-то на ближних подступах, теперь хлынули свободно, неудержимо. И поддавшись общему настроению, Татьяна невольно подумала: «Дай мне, господи, поскорее увидеться…» Она хотела сказать: «с Григорием», а против воли вырвалось: «с Василием». Она испугалась этой святотатственной просьбы и несколько раз повторила: «С Гришей… с Гришей… с мужем». Но вышло слишком фальшиво. Видно оттого, что память отчетливо повторила слова Виктора о Василии: «Любит он вас!»
Татьяна с трудом досидела до конца собрания. Она не могла ни слушать, ни понимать толком происходящего. Слезы опустошили ее, и голоса молящихся ударялись и отскакивали от нее словно мячи от стены — глухо и однообразно.
За общение с богом следовало платить, так же, как за частный прием у врача. Мужчина медленно обходил ряды с тарелкой. Глухо стучала мелочь, замертво, бесшумно падали бумажки. Татьяна сунула руку в карман и вспомнила, что там лежит единственная пятирублевка. Если отдать, у нее не останется ни копейки, а зарплата дня через три, не раньше. Не отдать… Она подняла голову и увидела большие глаза мужчины — умные и грустные. Рука непроизвольно вынула пятерку и положила на тарелку: откуп, дань. И Татьяна еще раз согрешила, подумав: от бога приходится так же откупаться, как от нечестных людей.
Нет, она не стала верующей после этого собрания. Она лишь как бы протянула руки к богу, и бог не отверг ее. Разумеется, это совсем не означало, что сделка уже совершена, но путь к переговорам был открыт. Бог словно намекнул ей: «Теперь дело за тобой. Ты видишь, как люди любят меня, верят мне. И я стараюсь им помочь. Я могу вернуть ребенку отца, зачать во чреве Елены плод, отвести болезнь. Я — всемогущ. Только надо верить в меня. Верить искренне, отвергая все, что встанет на твоем пути. Это в с е тоже поставлю я, испытывая тебя, твою веру ко мне». «Не слишком ли ты доступен, господи, — осторожно выспрашивала Татьяна. — Сумеешь ли разглядеть искренность веры? Многие стали хитры и лживы, они способны обмануть даже тебя». — «Это я их создал такими, — отвечал бог. — Наделил добродетелью и пороками, любовью и злом, верой и неверием…»
Она вернулась домой страшно усталая, опустошенная, неспособная даже разговаривать. Чтобы ответить на вопрос Александры Тимофеевны, хочет ли она есть, Татьяне пришлось потрясти головой.
— Отдохни, Ефимовна, — понимающе сказала Александра Тимофеевна. — Вечерком евангелие почитаем: сестра Елена придет, очень уж ты ей по душе пришлась.
Татьяна не смогла уснуть, хотя и думала, что заснет сразу же, стоит ей добраться до постели. Ей пришло на ум: Виктор уже третий раз пропустил воскресное собрание баптистов. Говорит, что на работе, а сам тайно ходит к своей девушке. К «мирской», не из секты выбрал. Однако это не вызвало ни сочувствия, ни раздражения. И снова вернулось: «Не слишком ли ты доступен, господи? Смогу ли я поверить в тебя?..» Ей так хотелось, чтобы бог или кто из людей, пусть совсем случайно, сказал: «Да». Или она как-то почувствовала бы согласие. Но ей ответила только тишина. Тишина склепа, с холодной стеной не топленной утром печи и неверным светом угасающего дня.
Глава третья
1
Клавдия еще косилась, не разговаривала с Татьяной, однако страсти вокруг них утихли. Нашлось более интересное: замужество Насти Свистелкиной. Она собиралась на майские праздники играть свадьбу. Жених был вдов, старше Насти лет на десять. К тому же у него росла дочь, тоже Настя, ей шел седьмой год. Будущего Настиного мужа знали почти все, он работал в комбинате наладчиком машин, только в другом цехе, но иногда бывал и здесь, подменяя