— Давайте я помогу вам, — смиренно попросила Татьяна.
— Помоги, — согласилась Александра Тимофеевна.
Это было простое любопытство. Но когда Александра Тимофеевна налила кружку молока, отрезала от булки кусок, достала из кармана несколько конфет, любопытство уступило место чему-то другому, что нельзя было назвать ни страхом, ни удивлением, хотя в этом новом чувстве обозначалось и то и другое.
Решив, Александра Тимофеевна посчитала нужным подготовить Татьяну ко встрече со «святой».
— Вишь какое дело, Ефимовна, — она избегала лишний раз называть Татьяну «сестрой», — сироту подобрали. Восемь годков ей было. А по разуму, что старушка. Про видение рассказывала. Будто ночью раз сам господь подошел к ней и сказал: «Отрекись от сует, посвяти себя молитве и вере». Так и сказал. Жила она у нас года два, все молитвы наизусть знала. И опять видение ей случилось. Молилась, и вдруг упала, забилась, кричит кто знает что. Когда отошла, стала просить: «Спрячьте меня от людей, от свету. Хочу день и ночь с господом богом жить, только его видеть, с ним говорить». Как же не исполнить ее волю? Исполнили. По всем порядкам. Года три у Василисы жила, потом пришлось в другое место перевезти. Дознался кто-то, слух пустил, мол, насилие совершается… Господи милостивый, не дадут и волю сироты исполнить! Люди теперь — один другому сущий враг.
— Потом сюда перевезли, зимой, — сказала Татьяна.
— Сюда, — кивнула Александра Тимофеевна.
— Тут лучше.
— Всегда при нас. Сберегаем ее, кормим да поим. Теперь она уже настоящая святая, пять лет к людям не выходила, свету не видела. Молимся за нее.
Трудно сказать, сколько было в Александре Тимофеевне настоящей веры и сколько лицемерия, но она умела обо всем говорить так, что нельзя было не верить ее словам. И Татьяна поняла, что испытывает именно страх перед встречей с Левоной. Разрешит ли Александра Тимофеевна посмотреть на «святую»; ведь это уже сам по себе подвиг — просидеть без людей и света более пяти лет!
— Возьми фонарь, — сказала Александра Тимофеевна.
Татьяна подчинилась словно приказу перед боем, чувствуя, как задрожала ее рука. Чиркнула спичку, зажгла фитиль. Опустила стекло фонаря. Все было готово, и неизвестно почему Александра Тимофеевна медлила. Она подошла к Марфиной кровати, постояла, потом отодвинула ее вместе с Марфой. Отбросила в сторону старую обувь, тряпки. Там был вход в подвал: квадратное отверстие, закрытое досками.
Татьяна спускалась второй, следом за Александрой Тимофеевной, протягивая руку с фонарем, чтобы были видны перекладины лестницы. В свете фонаря темнота казалась еще более густой, вязкой, даже липкой от сырости.
В подвале стояла пустая бочка, фанерные ящики — штук пять, один на другом. За ними оказался вход как бы в следующую комнату, в такой же темный каземат подвала, как и первый. Свет выхватил угол стола, почти прямо перед входом, справа — угол койки. Но странно, сыростью здесь пахло меньше и воздух оказался не таким спертым. Татьяна силилась разглядеть, где же «святая», и чуть не выронила фонарь, когда справа, совсем рядом, странным видением вышла из темноты девушка. Именно видением показалась она Татьяне — худая, со слишком белым лицом и распущенными волосами, с протянутыми вперед руками и пустым взглядом.
— Мир и любовь тебе, Левона матушка, — сказала Александра Тимофеевна.
— Кто с тобой пришел? — спросила «святая».
— Сестра Татьяна.
— Я ее не знаю, — ответила Левона. Она шагнула ближе, дотронулась рукою до груди Татьяны, провела ладонями до плеч. Помедлила, как бы прислушиваясь.
Теперь Татьяна хорошо смогла разглядеть «святую». Ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Ее можно было сравнить с ростком, выросшим в подполье, никогда не видевшим света, столь она была болезненно бела. И слишком худа; кожа, казалось, просвечивала, выдавая на руках линии вен. Она подняла руки и прикоснулась к лицу Татьяны. Как-то уж слишком легко скользнула концами пальцев по подбородку, по щеке, к виску, дотронулась до волос. Похоже, она осталась довольна знакомством, на ее лице появилось нечто вроде улыбки.
— Поешь, Левона матушка, — сказала Александра Тимофеевна.
— Не хочу, — ответила та. Голос ее был таким же светлым и хрупким, как и она сама.
— Нельзя без еды.
— Зачем она?.. Сегодня ко мне ангел прилетал. Сказал: господь меня к себе зовет. Даров небесных принес, сыта я.
— Молочка попей.
Хорошо, что Левона ничего не спросила у Татьяны. Она не смогла бы ей ответить ни одного слова. Святая эта девушка или нет, но она живая, существующая, добровольная узница. Татьяну знобило. Она уже привыкла к мятому свету фонаря и разглядела табуретку около стола, кастрюлю на столе, вероятно с водой. На кровати лежали матрац и подушка, кое-как прикрытые байковым одеялом. Под потолком тянулась железная труба, от которой и шло тепло в подвал, а над входом виднелась дырка, уходящая в потолок. Видно, дырка служила вентиляционным выходом для воздуха.
Озноб не проходил. Под сердцем что-то давило, и Татьяна с трудом держалась на ногах. Неужели это живое существо действительно несколько лет томится в подвале, без солнца, цветов, не слыша людской речи? Кто обрек ее на столь страшное одиночество и для чего это сделано? Нет, Татьяна никогда не смогла бы согласиться на такую пытку. А вдруг она в самом деле святая, эта Левона? Может, действительно бог сохранил кого-то для живого примера заблуждающемуся человечеству? Но Левона соткана из той же ткани, что и Татьяна, что и Александра Тимофеевна. Она ест и пьет, чтобы жить. Она говорит человеческим голосом. Значит, она человек. Только лишь выше или особенней других своим подвигом во имя религии. «Восьмилетней сироткой нашли ее. — Забили голову богом, увели из мира, сделали «святой».
Татьяна удивилась, что именно в этот момент, когда надо падать ниц и целовать ноги Левоне, в ее голове собрались столь безбожные мысли. Но они находили и находили, сменяя одна другую, вызывая протест против столь жестокого обращения людей с таким же человеком, как и они. Не убей, не сотвори зла, люби ближнего, как самого себя, — этому учит религия. А Дугин отлучен! А Виктор отрубает пальцы, чтобы не идти в армию! А девушку, еще ребенком, садят в подвал! Больную Маню никто не думает сводить к врачу. И к умирающей Марфе не позовут врача. Как же все это? Послушание и молитва, молитва и послушание. Если бог есть, он должен видеть, что люди злоупотребляют его именем, становятся религиозными варварами. Или бог бессилен сдержать верующих, стал стар и дряхл, отдал все на откуп таким, как пресвитер Кондратий, Александра Тимофеевна? Ей