— Я не могу туда ехать! — чуть ли не выкрикнула Татьяна.
— Скажите почему.
— Я… там я жила… вышла замуж… потом уехала.
— Ах вот что! — он даже улыбнулся — глазами и уголком рта. — Это та деревня, где судили вашего мужа. Что же особенного? Ровным счетом ничего. Вы едете от комбината. Причина отнюдь не уважительная, чтобы ее принять во внимание. Еще что?
— Больше ничего.
Татьяна ушла от начальника отдела кадров вконец расстроенная. Что же ей теперь отрубить пальцы, чтобы причина оказалась уважительной?
— Откажись начисто. Ничего не сделают, — сказала дома Александра Тимофеевна. — Не имеют прав. Помолюсь я за тебя. Обойдется. Витя сегодня на комиссии военной был, — сообщила она. — Бумагу выдали на полное освобождение. Вот радость-то, Ефимовна! Увидел господь нашу нужду, смилостивился.
4
— Где же твои вещи? — Клавдия поставила в проходной чемодан. — Хоть бы платье на сменку взяла.
— Я не еду, — ответила Татьяна.
— Чего вдруг?
— Не еду — и все!
— Освободили?
— Сама не хочу.
Минут через двадцать в цех забежала Настя.
— Не дури, Таня! — с ходу выпалила она. — Сам начальник отдела кадров у машины. Услышал, что ты отказалась, позеленел!
— Пусть зеленеет.
— С ума сошла! Смотри, влетит!
— Ничего не будет.
Следом пришла Клавдия. Но и ее уговоры не подействовали. «Нет!» заслонило собою все, отгородило Татьяну от окружающего невидимой стеной. «Я помолюсь за тебя», — сказала вчера Александра Тимофеевна. Татьяна не приняла всерьез ее слова. Но сейчас и они были явной частью в арсенале сопротивления. «Господи всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя в жизни и помыслах…» — молитва зажурчала мутным ручейком. Помог же господь зачать Елене ребенка? Не он ли остановил в пьянстве мужа Агнессы? «Господи всевидящий и вездесущий…»
Но нечестивый оказался рядом, тут как тут, лишь только речь зашла о боге. «Ты веришь, что это господь помог зачать Елене? Неужели ты не видела в книжке у Александры Тимофеевны, что везде, где бог, там, неподалеку от него, стою и я. Я караулю каждый его промах и делаю все по-своему. И делаю не хуже его, поверь. Ты говоришь, что бог уберег Виктора? Глубоко ошибаешься! Бог оказался бессильным. Это я увел Виктора во двор, велел ему положить руку на чурбан и отрубить пальцы. На глазах у бога! Пойми, что может быть для верующего более богохульным, противоречащим религии, чем пролитие самим собою своей крови? Это я толкнул пьяного мужа Агнессы, поломал ему ребра. Я упрятал в темный подвал Левону, лишил ее земных радостей, на зло творцу. Я скрежещу зубами, когда вижу светлые лица людей, слышу смех и песни. У меня такая служба — делать все наперекор богу. Запомни, я и бог живем в тебе только при твоей жизни, благодаря способности твоего мозга мыслить, верить, понимать или догадываться. С твоей смертью умрет и вера в нас, следовательно, частицы нас в тебе. Когда ты умрешь, ты превратишься в прах и тлен, в навоз, идущий в пищу земляным червям. И это все, конец. Там, после смерти, только небытие. Ни рая, ни ада, ни золотых шатров, и апельсиновых рощ, ни котлов со смолой и горячих сковородок. Бездонная пустота вечности. Боишься? Не веришь моим словам? Хорошо, я дам тебе возможность сопоставить мою власть с властью бога. Я удержал тебя от поездки в деревню. Пусть теперь бог избавит тебя от наказания. Молись ему, если ты веришь в его силу».
Татьяна провела рукою по лицу, отгоняя эти страшные слова. Голова кружилась, и машины то приближались, то отодвигались куда-то, теряя очертания, словно их пропускали сквозь себя стены цеха, и дальше — стены двора.
В обед она взяла всего лишь бутылку кефира и сдобную булочку. Но и эта еда не шла. Кефир, казалось, горчил, а булочка была пресна и пахла мятой. Она старалась ни о чем не думать. Но внутренний голос не давал покоя.
«Еще не поздно, — твердил он. — Я поведу тебя к начальнику отдела кадров и ты расскажешь ему, что не поехала не только потому, что боялась показаться в деревне. Но и послушала Александру Тимофеевну. Помнишь ее слова, когда ты рассказала о предстоящей поездке: «Откажись начисто». Но тебе придется рассказать и о том, что ты зависима от Александры Тимофеевны. Что ты веришь в бога!»
«Верю ли я в него истинно?» — подумала Татьяна.
«Я требую от тебя большой платы, — продолжал голос, — но ты будешь спасена. Тебя простят. Тебе станет легче. Только откровение возвращает человеку покой».
«Нет, — ответила Татьяна, — я не смогу сделать этого. Ведь придется говорить и об Агнессе, о Насте, о Викторе. Откровение должно быть полным. Или о других можно умолчать?» — попробовала она рядиться, с голосом.
«Откровение должно быть полным, — ответил голос. — Рассказав о других, ты спасешь и их. Рано или поздно они будут изобличены. Помоги им сейчас».
«Нет, — Татьяна этого не могла сделать. — Нет! — повторила она. — Я не могу идти в отдел кадров. Пусть лучше я сама пострадаю».
«Что же, делай как знаешь. Доверься своему богу. Мы еще встретимся, и ты расскажешь, помог ли он тебе».
Время тянулось караваном в пустыне. Часы замирали на каждой минуте, готовые совсем остановиться, затормозить движение дня, начать счет пустоте вечности. Татьяна запомнила, что была половина третьего, когда вошла секретарша из конторы и протянула ей бумажку. Ей никогда никто из конторских не приносил никаких бумаг, и было странно получить вдруг что-то. Она даже улыбнулась про себя: ей ли? Буквы стояли четко и стройно, Татьяна пробежала по ним, как канатоходец по туго натянутой веревке:
«За отказ от поездки в подшефный колхоз сортировщицу цеха № 3 Высотину Татьяну Ефимовну уволить…»
«Уволить!» — это оказалось единственным главным словом во всей бумажке.
Откуда-то вдруг появилась Агнесса.
— Что такое? — спросила она. Но голос ее донесся до Татьяны так глухо, словно Агнесса была в другом конце цеха.
Она тоже прочла. И сказала:
— Иди домой. Вечером…
Татьяна не поняла, что произойдет вечером. Что-то случится. Не важно что, важно другое: Агнесса подала надежду.
«Вечером… вечером…» — твердила она, как заклинание, переодеваясь в бытовой комнате, выходя во двор. Она прошла по асфальтированной площадке от цеха до проходной так быстро, будто асфальт обжигал ей ноги.
Выйдя из проходной, Татьяна увидела Василия. Он стоял около машины, разговаривал с каким-то низеньким толстяком. «Вечером… вечером…» стучали в голове слова. Татьяна даже не обернулась, когда Василий