— Да что ты! — Гликерия пугается. — Опухоли-то всякие: может, и не процесс… И докторша совсем молодая. В больнице врачи опытные — посмотрят. Вон, рассказывали, перед самой войной мужчину привезли — тоже на онкологию.
Евдокия перебивает:
— К нам, что ли?
— Нет, — отвечает, — в другую какую-то. Вроде там, на Международном.
— Ну? И чего?
— Разрезали. Смотрят: метастазы. И такие страшные — и в печень, и в почку. Ему-то не сказали, только и сам грамотный — в карточке прочитал.
— Как это? — Евдокия сомневается. — Карточки в ординаторской — под замком.
— А у него, — объясняет, — амуры начались — с одной сестричкой. Она ему и открыла.
— Аму-уры! — Евдокия головой крутит. — Метастазы — какая стадия? Там уж не до амуров…
— Ох, — вздыхает Гликерия. — В этих делах всяко бывает, я уж нагляделась. Сами-то вроде одной ногой в могиле, а туда же… Вон у нас один — туберкулезный…
— Ладно тебе! — Евдокия окорачивает. — Кто про что, а вшивый про баню. Замолчала — обиделась.
— Ну, — та-то торопит, — а дальше чего?
Вздохнула.
— Так война как раз. Ну домой его выпустили. Умирать. А он — раз! — в военкомат. Все равно, думает, конец, так лучше уж с пользой — на фронте. А этим-то, в военкомате, тоже разнарядка. По добровольцам. Вот они его и взяли. Все равно, думают, ополченцам-то этим — на смерть…
— военкоматах, — Ариадна сомневается, — ведь тоже комиссии были — отбирали по здоровью.
— Так в сорок первом же, — волнуется, — хорошенько-то вспомни…
— Ох, и правда, — Евдокия вздыхает. — Не знали, куда и кидаться…
— Ну вот, пошел он. Вначале-то, конечно, сказывалось — боли у него и слабость. Смерти искал. Нагляделся, видно, как раковые умирают… Как какое задание — он уж первый: и в атаку, и в разведку… Смотрит, а смерть-то его обходит: здоровых как серпом косит, а его милует. А тут как раз десанты пошли — под Синявином. Утром выбросят человек двести, а к вечеру считают. Хорошо, если с десяток осталось, и те покалечены. Вот и решил он сам напроситься. Дескать, смерти последнюю проверку сделать. А им-то что, раз он сам? «Дак иди», — говорят. Приготовился, письмо родным написал и пошел. Как уж там было — никто не знает. А вернулся один-единственный. Первое время в беспамятстве лежал, не узнавал никого. Мертвых своих видел — с кем в десант отправлялись. А потом ничего — пришел в себя.
Чувствует: нету боли. И тошнота прошла, и слабость. Так и дошел до Берлина. Возвращается — думает: в больницу надо сходить. Провериться все-таки. Приходит. Врачи его карточку открыли — изумились. Он уж мертвый лежать должен. А он — живой и в орденах. Стали смотреть, а нет метастазов: одни здоровые ткани.
— Как же так? — Ариадна прямо и ахнула. — Куда ж они исчезли?
— А пропали, — отвечает, — будто и не было их. Сами собой рассосались. Он-то верующий, должно. Чудеса ведь по вере…
— С раком с этим, — Евдокия говорит, — всяко бывает… Я тоже слыхала: дескать, клин клином. С испуга какого или, еще лучше, с горя. Только горе-то не любое, а смертное. Чтобы уж самое ни на есть… Вот смерть со смертью и сцепятся — навроде собак. Бывает, одна одолеет, а бывает — и обе отступятся: загрызут друг дружку…
— Я читала, — Ариадна вспоминает. — Только в книге подругому сказано: Добро со Злом.
— Не зна-аю, — Евдокия раздумывает. — Смерть со смертью — видала. Страх со страхом. А чтоб добро со злом… Когда писали-то?
— Давно, — рукой махнула, — до революции.
— Ну дак… В те времена и жизнь другая была, и смерть. И зло с добром другие. Раньше-то силы ихние одинаковые — неизвестно, кто кого переборет… А я так скажу: случай — случаем, — нахмурилась, — а хирург, видать, хороший попался. Все, что надо, отрезал. Теперь-то — не то. Не знаю я этих, нынешних. Прежние в царское время учились: вот бы тем показаться…
— До войны, — Гликерия заступается, — тоже учили. Студентов пришлют, так Соломон Захарыч их учит — они уж с ног собьются. Ходят за ним, в тетрадки записывают. Спрашивал строго: что да как…
— Постой-ка, — Евдокия вспомнила, — так Соломон-то твой — гинеколог.
— Хватилась! — руками разводит. — Где ж его теперь… Лет двадцать не виделись: может, помер.
— А так-то, — Евдокия говорит, — с бухты-барахты и — под нож… Этим-то все одинаково: что человек, что собака. А потом чего? Как мы одни — с ребенком?
— Господи, — Ариадна первой сообразила. — Случись что, нам ведь ее не оставят. В детдом заберут. Мы ж ей — никто.
— Как это — никто?.. С какого ро?стили… Неужто в приюте лучше?
— А ну, тихо, — Евдокия цыкнула. — Ариадна дело говорит. Сколько случаев: родным бабкам не оставляли, а тут — нам… Ох, — стонет, — дура я беспросветная… Своим умом не дошла, а вон оно — горе. К дому подходит — в ворота стучится. Все, — отрезала, — одна надежда на Захарыча. Хоть костьми лечь, а сыскать.
— Да где же?.. — Гликерия напугалась прямо. — По городу, что ли, рыскать, в дома стучаться? Много ли вы?ходим — на таких ногах? А помер если? Не призовешь с того света…
— А хоть бы и с того, — Евдокия сидит — лицо скорбное, каждая косточка видна. — Он — надежда наша и спасение. Больше рассчитывать не на кого.
— Свят, свят, свят, — крестится. — Слова твои — богохульные. Спасение-то — от Бога.
— А ты, — губы поджала, — Господом меня не стращай. Не хуже твоего верующая. Только Бог-то от жизни нашей отступился. Разве допустил бы этакое? Уж я всю жизнь на коленях: и что, отмолила кого?.. Ладно — мы проклятые. А Софью не дам. Накося, — дулю сложила. — Вон им — аспидам. Весь мой сказ.
— Да как же? — Гликерия бледная сидит. — Мы против них — козявки. Не заметят, как раздавят…
— А я, — говорит, — за жизнь ихнюю не держусь. Пожила-повидала, слава Богу. Есть чего на том свете рассказать. И в аду такого не выдумать, чего на земле сподобили. Так что нечем меня стращать — пуганая. Всю жизнь продрожала — хоть напоследок разогнусь… А ты, ежели сомневаешься, посиди да подумай.
— Не о чем, — обижается, — мне думать. Привыкли из меня дуру делать. А я вот скажу: ежели жив — найти-то всегда можно. Я вот кино видела — до войны. Там ехал один да влюбился по дороге. А девка-то ускользнула…
— Тьфу, — Евдокия плюнула, — это-то