Посидел, а сам-то и думаю: и чего она мне объяснит? На хахаля своего укажет? Так ей, небось, невыгодно. На меня спихнуть намерилась. Тут и Зоя за нее горой — повесят на шею… А потом думаю: кого вешать-то? Избавилась же она…
Посидел-посидел. В мозгах и просветлело.
Это же она специально подстроила, чтоб на себе женить. Первый раз не вышло — теперь поумнела. Дескать, вот оно — доказательство. А я-то, дурак: болезнь, говорю, придумай. А ей и думать не надо — давно придумано.
Ну ничего! Кулаком погрозил. Попомнят они меня… И Антонина, и мамаша ее. Старухи, небось, и надоумили. Ох, попомнят!..
Сижу, злобу коплю. Серега обратно влетает.
«Сидишь, — говорит, — ешкин кот! А я, главное дело, бутылку забыл. Вчера еще приготовил — в кино-то идти. Ну, — из-под матраса тащит, — может, передумал?» — «Передумал, — решаю. — Пошли».
«Вот-вот, — кивает, — проветрись. Пока напрочь не захомутали». — «А это уж поглядим… Хомутальщики еще выискались! Самим бы им не запутаться — в вожжах…»
В кино пришли, Серега в бок меня толкает. «Последний ряд, — говорит, — взял. Не было, — мигает, — других».
А девки хихикают, будто щекочет их кто. Рассаживаться стали, а Зинка прямо так и протиснулась — рядом села. Кино началось, ко мне придвигается. Руку мою — хвать! — к себе на коленку.
Пощупал-пощупал, а — не чувствую. Прям холодом несет. Будто и не нога, а болванка какая-то… Это что ж такое, думаю? Порчу, что ли, наслали — чертовы ведьмы…
Из кино выходим. Зинка мордой крутит. Серега говорит: «Допить бы надо. Или уж, — Шурке своей подмигивает, — дома допьем?»
Вот они сговариваться стали, чтоб на женскую половчее проникнуть. Лестница там пожарная. Девки через дверь войдут, раскроют окно.
Послушал-послушал. «Сами, — отказываюсь, — пейте. А я домой пойду». Слышу: вслед мне смеются. А Зинка — так громче всех…
Ничего, себя успокаиваю. Ротный наш как говорил? Главное, не впадать в панику. Приду, в глаза ей гляну — совестьто должна пробудиться. Признается, небось…
Открывают. Мамаша ее на пороге. А имени не помню. Все из головы вылетело. Кивнула.
Комната большая, мебелью заставленная. Абажур над столом.
«Я, — в карман полез, — помощь вам принес. Зоя Ивановна прислала».
Руку протянула — спрятала под фартук. Другие — будто каменные сидят. И я сижу, а как приступить, не знаю. Шелто, как думал: Антонина сама откроет.
«Мне б, — говорю, — с Антониной повидаться… Как там? Поправляется она?» Мамаша глазом ведет. «Нет, — отвечает. — Помирает».
Ну, думаю, все: из ума выжили старухи. Ишь, помирает у них…
«И жить ей осталось с полгода. А может, и меньше. Только не знает — надеется еще».
Имя со страху вспомнил. «Да не убивайтесь, Евдокия Тимофевна. Поболеет и выздоровеет. Люди-то болеют». — «Люди, — отвечает, — болеют. А рак — не болезнь, а смерть».
Какая такая смерть? Откуда взялась?..
«Если б, — говорит, — не ребенок… А так сиротой останется. Так что жениться ты должен, чтобы ребенка спасти».
Слушаю, а не понимаю. Будто ватой все заложено. Как это — ребенок? Неужто не избавилась? И рак, значит, и ребенок?..
«Ребенок этот, — объясняю, — не мой. Я бы, если что, не отрекся. Вы к подлинному отцу обратитесь. Пусть он и женится». — «Умер отец. Не призовешь с того света. Так что тебе придется — иного выхода нет. А ты, — утешает, — не шибко сокрушайся. Документы оформишь, а ребенка мы сами обиходим. При нас будет жить. А тебя в комнату их пропишут. Помрет, один поселишься. По-другому-то, — глянула, — никак».
«Так, — время тяну, — подумать бы надо… Не решать с кондачка…» А в голове одно: бежать отсюда. Ишь, уставились. Глядят…
Тут она с места встала: «Думай. — В шифоньере порылась, достает. — Мы-то помрем, тебе достанутся». Коробочку раскрыла, под нос мне сунула. Поглядел — прямо в глазах брызги. А она — раз! — и захлопнула. «Не теперь. После нашей смерти»…
Не помню, как и выбрался. Выхожу, стал у фонаря. Так и есть, думаю, идолы деревянные… Петра вспомнил: там-то тоже старуха… Неужто и со мной повторяется? И золото это, и камни… Вот оно, едитская сила! Петр-то вон про что говорил…
К себе вернулся. Лег, одеяло на голову натянул. Серега чайник несет: «Продуло, что ли?» — «Тело, — буркаю, — ломит». И вправду крутит меня…
Вот иду, будто. А в руках смотровая. Только без выбора — бери что дают.
Подхожу, а дверь-то открыта. Вроде дожидаются меня. Комната большая, просторная, только без мебели. Всего и есть, что три сундука. Мамаша ее и обе другие — родственницы. Сидят, спицами шевелят. А по полу клубки набросаны. Шагу не ступишь.
Бумагу предъявил. «Где, — спрашиваю, — свободная?» — «Так вот же, — отвечают. — Вселяйся». На дверь мне указывают. «Как же, — удивляюсь, — вселяйся? Антонина ж там…» — «Переехала она, — утешают. — Считай, совсем переехала. Вон ее кофта».
Гляжу — кофта цельная, только без рукавов. И нитка оборванная вьется — до самого полу. «А как же, — спрашиваю, — ребенок?» — «А с нами, — говорят, — проживает: вот и кофточка ее».
Значит, дочь у меня, думаю. Поглядел, а кофта эта пестрая, из разных ниток. «Что ж вы, — пеняю им, — вяжете? Как ей ходить в такой?» — «Так из остатков. — На пол указывают. — Вон их сколько оборванных… Так и будет ходить».
Огляделся, а клубков-то и нету. Нитки рваные, перепутанные. Весь пол ими устлан.
Бежать хочу, а будто силком тянет…
Крикнул. Глаза открыл. Темно.
Мужики по углам храпят. Серега, сосед, вскинулся: «Чего орешь?» Встал, к окну прошлепал — одни пустые бутылки. «А, — на другой бок поворачивается. — Допили вчера. Федька Костыль приходил».
Лег, а самому муторно. Дочь, значит, думаю, будет. Жалко, что не сын…
* * *
Евдокия на дверь оглядывается: «Ничего… Главное, сговорились. Правда, и побыл недолго. И она молчит… Слабая. Не знаю, как доедет. Самолично ведь потребуют, когда заявление подавать?» — «Это ничего, — Соломон Захарыч утешает. — Геннадий Павлович звонил им. Обещали, что пойдут навстречу. Пусть жених подъедет, оба паспорта сдаст».
«Ох, — Гликерия восхищается, — и как же у тебя ловко выходит! А уж мы-то как тебе благодарны…» — «Не вы. Это я вас должен благодарить». Сам сидит, сгорбился.
«Сколько лет прошло, а до сих пор снится. Жена покойная не снится, а тут… — Закашлял. — Глаза закрою, снова собрание перед глазами: лес рук. И голоса… Речи их обвинительные слышу». — «Большинство-то, — Гликерия сморщилась, — небось, по принуждению. Время нехорошее было».
Плечами пожал.
«Конечно, — Ариадна вступает. — Все же