«Чего это? — Евдокия губы надула. — Мы-то звери, что ль, какие?.. Тоже, небось, люди». — «Не-ет, — пальцем грозит. — Мы иначе… Друг дружку ох как боимся». — «Вот, — Евдокия соглашается. — И есть за что».
«Удивляюсь я вам, — Соломон глаза опустил. — Вы же молодой человек еще, а речи, вы уж простите меня, средневековые. Как будто и в школе не учились…» — «А чего? — удивляется. — Школа-то ни при чем. В школе одному учат, а жизнь по-другому окорачивает…»
«Чайку-то, — Гликерия вспомнила. — У нас пирожок еще — с капустой».
«В школе, — Соломон волнуется, — правильно учат. Все нации равны». — «Как же! Равны… — Прищурился. — Вот ты, если б выбирать, небось, тоже русским бы родился… А и правильно. Несладко вам, евреям».
«Русским, — Евдокия тарелку отставила, — зато ох как сладко… Прям рот не успеваешь отереть — от сладости этой».
«Русские, — лоб наморщил, — в войне зато победили». — «Да-а, — Евдокия тянет. — Только-то и радости одной». — «А я вот, — Николай на Соломона глядит, — все равно на вас удивляюсь. Умные-то вы умные… И за советскую власть — горой. А не любят вас. А нас по всему миру любят — уважают. В телевизоре-то… Хоть куда приедем… Хоть вон в Америку. Встреча-ают…»
«А это, — Евдокия не уймется, — издалека любуются. Вот бы они тут пожили — среди нас». — «А вот и нет, — смотрит. — Европу ихнюю мы освободили. Без нас-то что — так бы и жили под немцем. Темно тут… — воротник на шее раздернул. — Занавески б, что ли, раскрыли. Хоть бы свет какой…»
«Так в кухне ж сидим. — Гликерия оглядывается. — Какие ж в кухне занавески? А-а, — на окно показывает. — Это она снежинками своими заклеила. Украсила к свадьбе».
«Украсила… — Горло чешет. — Ну чего ж, пу-усть… Ребенок. Разве чего понимает… — с места встал, пошел. Снежинку ногтем сковыривает. — Ишь, — удивляется, — и как крепко-то. Намертво приклеилось. Видно, цепкий клей…»
«Вас послушать, — Соломон сидит, насупился, — как будто русские одни воевали». — «Ну, — хмурится, снежинку ковырять бросил, — конечно, не одни. И другие многие. Только русские-то — главные. Товарищ Сталин как про это говорил… А ты, — снова рюмку себе налил, — объясни вот мне. Вот, говорю, евреи. Умные-то вы умные — а на смерть шли как овцы. Сколько ваших погибло?»
Молчит Соломон.
«А я отвечу. Мил-ли-он. А почему? А потому, что это супротив нас вы умные. А против немцев — пшик! Против немцев-то мы одни в силе. Вон оно…»
«Господи. — Евдокия за щеку взялась. Зуб опять ноет. — Да где они, немцы эти? Я вон век прожила, ни одного не встретила. Так и помру, видать».
«Немцы, — объясняет, — народ основательный. Отец воевал — рассказывал. Вот бы пример с кого взять… Все у них по уму». — «Нам бы, — Евдокия морщится, — супротив себя в силу войти. Вот бы дело».
Соломон о клеенку оперся: «Пойду я».
«Ты чего? Никак обиделся, Захарыч? А не на-адо на правду. На правду грех обижаться. Вот скажи мне про русских, всю правду скажи. Ни в жизнь не обижусь. Ну, — налегает. — Ну?»
«Не знаю, — головой покачал, — всей вашей правды». — «Вот то-то. И никто ее не знает. Даже вы — евреи. Потому что русские — сами по себе. Особые. Таких-то нету больше, хоть по всей земле пройди».
«Я, — Соломон лоб вытер, — одно вам скажу. Христос ваш воскрес, а жена моя не воскреснет…» — «Вот-вот, — Николай подхватывает. — А была бы русская — в рай бы попала. Христос для русских приготовил».
«Вы бы, — Ариадна страдает, морщится, — картошечки поели… Чем рассуждать…» — «Отчего же. — Соломон усмехнулся, останавливает. — Может быть, Николай Никифорович и прав. Христианство — религия милосердная. Был бы русским, мог бы надеяться. А так…»
«Батюшки, — Гликерия спохватилась, — ребенка-то укладывать. Ишь, бедная, совсем ее сморило. Пошли, — зовет, — голубка». — «И идите, — Евдокия кивает. — Посидела, попраздновала… Разговоры лишние слушать»…
* * *
Пирогом с кухни тянет. Глаза открыла. Водички бы глоточек… В горле совсем пересохло. Потянулась, сняла марлечку. Только глотнула, обратно выплюнула. Видно, не принимаю…
Мать-то как говорила: кипяченая вода — мертвая. Ни в жизнь не напьешься. Чистой бы, мечтаю, напоследок. Хоть глоточек бы, да живой…
На локте поднялась, а ног не чувствую. Позвать бы… Так не услышат…
Голова плывет, кружится… Мать свою вижу. Рядышком села, руки мне сложила. А я будто маленькая еще. Губами шевелю: расскажи, прошу, сказку. А она платок на голове пригладила. Спи, шепчет, закрывай глазки…
Собрался? Ворон в тридесятое царство. Всю ночь летел. А степь-то широкая, бескрайняя. Снегом белым засыпанная: все белым-бело.
Подлетает и видит: перед ним ворота кованые, а в воротах камень пудов в полтораста. Огляделся. А за камнем — два колодца. По сторонам его вырытые, и вода в них — чуть ни через край. Справа живая, слева — мертвая. Сел на камень, призадумался. Выбрал с мертвой.
Корку ледяную склюнул, набил полный зоб. Обратно лететь, а вода мертвая — тяжелая. Встала в зобу. Перемогся кое-как, взмыл под облаками. Летит, а сам думает: дай спущусь пониже, может, теплее будет — легче лететь. Крылья сложил, через плечо вниз поглядывает. Видит: поле. А по? полю кости человеческие. Все ими устлано, куда ни глянь.
Обрадовался да как каркнет. Вода изо рта и брызнула. Снежинками белыми рассыпалась. На землю пала: все косточки и срослись.
Ползут они по полю. Встать бы, думают, да руки-ноги не слушаются. Огрузли, видать. На Ворона снизу вверх поглядывают, плачут слезно… А он щеки надул, клювом железным щелкает: вот, клекочет, и ползайте. Нет у меня для вас живой воды…
IX Внучка
Когда падает снег, я всегда вспоминаю бабушек. Стою у окна и думаю. Мои бабушки ничем не болели, просто ушли в один год. Сначала Гликерия, потом — Ариадна. А бабушка Евдокия дожила до осени — я уже училась в Мухинском на первом курсе. Тогда мы жили одни.
Семье отчима дали двухкомнатную квартиру, но к нам никого не подселили — в той комнате сделали ванную, и бабушки еще успели помыться по-человечески. Раньше им приходилось в комнатах — в кухне Зинаида Ивановна не позволяла, а до бани им было не дойти. Я грела ведра, выносила грязную воду, а Зинаида кричала, что мы разводим сырость, хотя я подстилала клеенку и никогда не сливала в раковину — всегда в туалет.
Последнее время у них начались мозговые явления. Бабушка Евдокия радовалась, что всех перехитрила и теперь я имею право переехать к Зинаиде, ведь