Вдруг из женского угла послышалось:
— Надо поехать и привезти сюда хорошего бычка!
Гул мгновенно прекратился. Теперь каждый оценивал сказанное.
— А что, она дело говорит.
— Послать Ильмурада в село, где стояла его рота!
— Это далеко.
— Нет, уж если покупать бычка, так только красностепной породы. На Волгу ехать надо!
— Хороших пород много: и яровславская, и холмогорская…
— Тут надо подумать.
Я наклонился к председателю:
— Предложение дельное. Только, думаю, климат у нас для красностепной неподходящий.
Председатель быстро взглянул на меня. По выражению его глаз я понял, что и его заинтересовало это предложение, и он обдумывает его.
— Ты помнишь, — обратился он ко мне, — до войны у наших соседей, в колхозе имени Буденного, был бычок по имени Сиесан!
Я этого не помнил. Да и зачем мне было до войны бычками интересоваться?
— Так вот он был красностепной породы… Необыкновенный был бычок! Пропустит все стадо вперед, а сам сзади пасется, присматривает, чтоб порядок был.
— Послушай! — председатель стремительно повернулся ко мне. — Ты на Волге никогда не был?
Я не мог понять для чего этот вопрос, тем не менее ответил:
— Нет.
— Жаль, — вздохнул председатель.
Что-то занимало его, не давало покоя. Мне хотелось помочь ему, но я не знал чем и как.
— На Волге не был, — сказал я, — но там у меня друг живет, зовет в гости.
— Кто?
— Друг. Василий Иванович. Служили мы с ним вместе.
Председатель улыбнулся, хлопнул меня по плечу и поднялся из-за стола.
— Товарищи!
Предложение председателя приняли единогласно. Вскоре, написав письмо и получив от Василия Ивановича ответ, я отправился в путь.
Издали все казалось просто: приехал, купил бычков, отправил по адресу. Тогда меня волновало только одно: подобрать таких животных, чтобы выдержали нашу жару, да и корм наш чтобы пришелся по нраву.
В этом мне очень помог Василий Иванович. Объездили с ним все колхозы и совхозы области, в некоторые заглянули дважды. Наконец, вот они — красавцы — предводители нашего будущего высокоудойного колхозного стада!
Но проходит день, второй, а я все хожу вокруг своих бычков и никак не могу уехать. То вагона нет, то всякие справки требуют… Не хотелось мне опять тревожить своего друга, да что поделаешь!..
Василий Иванович встретил меня хмуро.
— А, это ты.
Он сидел за столом и читал книгу.
— Читаешь? — спросил я, решив начать разговор издалека.
— Да. Эта книжка об одном очень хорошем человеке.
Я взял книгу в руки. "Партизанский вожак" было написано на обложке. Первая страница начиналась словами: "Борис Степанович Терехин родился в городе Новосибирске в 1919 году. В этом году развернулось наступление белогвардейцов против молодого Советского государства. Это было время разгула контрреволюции в Сибири. Советская Россия оказалась перед лицом внутренних и внешних врагов. Центральный Комитет Российской Коммунистической партии (большевиков) во главе с Лениным призвал трудящихся на разгром врага. Участвовали в этом деле отец маленького Бориса — Степан и мать — Мария. Они участвовали в коммунистических субботниках, боролись против Колчака".
Затем писалось о том, как в этой борьбе погибли родители Бориса Степановича, и он остался сиротой. Я перелистал еще несколько страниц. Прочесть бы, да ведь не за тем я сюда пришел, и времени в обрез.
Взглянув на ссутулившуюся фигуру Василия Ивановича я спросил:
— А где сейчас этот… партизан?
— Умер. Сегодня, — хмуро ответил Василий Иванович. — Слышишь?
Я прислушался. Откуда-то доносился женский плач, причитания.
— Он что, твой родственник? — спросил я.
Василий Иванович не ответил, а только крепко потер обеими руками свою гладко выбритую голову. Затем, будто только что увидел, взглянул на меня:
— Ну, бычки твои как? Я думал ты уже уехал, не попрощавшись.
Я рассказал, конечно, в чем дело. Василий Иванович, просмотрев мои бумаги, вернул их мне со словами:
— Если документы в порядке, денька через два вагон достанем. А сейчас, брат, извини, сам понимаешь, — и он кивнул в сторону окна, откуда слышался плач.
Действительно, через два дня на станцию подогнали вагон. Узнав время отправления, я задал бычкам корм и поехал попрощаться с другом.
Дома я его не застал, но для меня была записка. Я быстро прочел ее: "Мурад, пошел проводить в последний путь Бориса Степановича. Похороны сегодня в пять часов. Василий".
"Как же так, — думал я, отправляясь на поиски Василия Ивановича, — ведь тот джигит умер три дня назад, а похороны… Наверное, ждали кого-то из родственников".
Людей было много. Они заполнили большой двор и часть широкой улицы. Скорбные их лица говорили о том, что из жизни ушел всеми уважаемый человек.
Протиснувшись поближе к дому, я увидел Василия Ивановича. Рядом с ним стоял Миносян, председатель горсовета. В поисках различных справок мне приходилось дважды обращаться к нему.
Я услышал как Миносян спросил кого-то:
— В аэропорт звонили?
— Да. Самолет уже сел, — ответили ему.
Я понял, что моя догадка была верной: кого-то ждали.
Войдя вместе с Василием Ивановичем в комнату, я увидел горестно склонившуюся женщину и двух детишек, прижавшихся к ней.
— Это его семья? — тихо спросил я.
Василий Иванович молча кивнул головой.
Вдруг я почувствовал какое-то движение в дверях. Люди расступились, и вошел невысокого роста крепкий старик-туркмен. Он был одет в домотканый халат, опоясан кушаком. Борода — лопатой, с легкой проседью. Через всю правую щеку — шрам. На вид ему нельзя было дать и пятидесяти, но грузная походка, глубокие складки морщин на лице и шее, руки, покрытые узловатыми венами, — все свидетельствовало, что прожил он немало.
Рядом с ним, в накинутом на голову халате, прикрыв рот платком, шла молодая туркменка.
Женщина, сидевшая с детьми, поднялась и с криком: "Ата! Отец!" — упала старику на грудь.
Он, успокаивая ее, что-то тихо говорил по-туркменски. Я смог разобрать только, что он проклинал войну, а женщину называл дочкой.
— Старик родственник им? — шепнул я Василию Ивановичу.
Он пожал плечами.
— А эта женщина с детьми — туркменка?
Василий Иванович взглянул на меня недоумевающе: — Нет.
Я понял, что вел себя бестактно в такой ситуации и замолчал.
Время уже подходило к пяти, и мне следовало уходить: через час отправлялся наш состав. Я показал Василию Ивановичу на часы и кивнул головой в знак прощания. Он ничего мне не ответил.
Выйдя во двор, я увидел грузовую машину. На открытые ее борта свисали туркменские ковры. На одном выткана надпись: "В подарок Бекмураду". Я разволновался, да и было от чего. Здесь, в русском городе на Волге, за тысячу километров от родного села, я вдруг почувствовал себя дома. Все было здесь близким. Даже в лицах