Может, душа есть у всего? Идея панпсихизма — что сознание, или некий его прототип, является фундаментальным свойством всей материи. И у электрона есть своя, бесконечно простая «душа», а у человека — невероятно сложная, как результат комбинации триллионов таких «душ» атомов и клеток. Тогда вся вселенная — живая, одушевленная, и мы — ее часть, ее способ осознать саму себя.
Я чувствую усталость. Круг замкнулся. Я начал с вопроса и прошел через лабиринт догадок, вер, сомнений, страхов и надежд. Я не стал мудрее. Я лишь сильнее ощутил тайну.
Что такое душа? Это дыхание жизни в полуденный зной? Это тихий голос совести в час искушения? Это боль прощания и радость встречи? Это память о прошлом и мечта о будущем? Это любовь, что связывает нас воедино, и одиночество, что заставляет искать эту связь? Это свет в глазах умирающего и первый крик новорожденного? Это музыка, что плачет и смеется без видимой причины? Это то, что заставляет меня задавать эти вопросы, и то, что не дает на них ответить?
Она — величайшая загадка и единственная несомненная реальность. Мы не можем ее доказать, но не можем и жить, не чувствуя ее присутствия. Мы — ее, и она — мы.
Так что же такое душа?..
Глава 1. Трусливый алхимик из Руконгая
Руконгай жил своим обычным, хаотичным дыханием.
Крики торговцев, шум шагов, звон металлических чаш, запах жареной рыбы, дешёвого сакэ и влажной пыли после утреннего дождя — всё это смешивалось в пёструю какофонию, от которой у чувствительных душ начинало звенеть в голове.
Воздух был густой, как суп, и пах не жизнью — выживанием.
Здесь каждый что-то терял и что-то искал.
Кто — дом, кто — тело, кто — смысл.
А кто-то, вроде Шинджи Масато, искал только одно: способ дожить до завтрашнего дня.
Он стоял у лавки старого торговца, держа в руках мешочек с сушёными бобами и выглядя так, будто от этого зависела судьба Сейрейтей.
— Пять монет? — возопил он с искренним ужасом. — Ты что, хочешь моей смерти? Я же не благородный из Сейрейтея, я — честный исследователь! Учёный! Служитель великой науки!
— Науке чего? — буркнул торговец, почесав щетинистый подбородок.
— Науке… выживания, — гордо ответил Шинджи, отводя взгляд.
Толпа вокруг уже притихла, кто-то хихикнул, кто-то шепнул: «Опять этот чудак из восьмого квартала».
Шинджи был местной достопримечательностью: невысокий, худощавый, с лохматой каштановой гривой, серыми глазами, вечно наполненными тревогой и странным блеском.
Он был как маленький пепельный воробей среди ястребов — выглядел так, будто родился не для сражений, а для бегства.
— Три монеты, и ни одной больше, — сказал он, перекладывая мешочек в другую руку, будто собирался сбежать в любой момент.
— Пять, — упрямо повторил торговец. — И не меньше.
Шинджи театрально вздохнул, прижал мешочек к груди и скорбно прошептал:
— Пусть тогда мои прах и дух блуждают в вечности, но я умру сытым!
Толпа заржала. Торговец махнул рукой:
— Да забирай ты уже, пока не начал стихи читать.
Шинджи победно вскинул подбородок, отсчитал три монеты и шепнул себе под нос:
— Если я не умру сегодня — это уже успех.
_____________***______________
Руконгай жил, как огромный организм, у которого давно перестали биться сердце и разум, но тело всё ещё двигалось по инерции.
По улицам текли ручейки воды и людей; на перекрёстках горели дешёвые фонари из старых бутылок и свечей; дети играли в грязи, размахивая палками и воображая, что это дзампакто.
Над крышами домов лениво кружили вороны — духи, или, может, просто птицы, тут никто не разбирал.
Шинджи шёл по переулкам осторожно, как человек, который слишком хорошо знает цену неосторожности.
Он знал, где можно пройти, а где лучше не мелькать.
Где лавка доброжелательная, а где хозяин запомнил, кто ему однажды поджёг вывеску «для эксперимента».
Он то и дело оглядывался, поправляя свою серую хаори с заплатами и грубую верёвку вместо пояса.
Сандалии на ногах были стоптаны, пальцы ног выглядывали наружу, но, по его словам, это «обеспечивало контакт с энергией земли».
— Вот увидите, — бормотал он, обращаясь неизвестно к кому, — однажды все поймут, что трус — это не слабак, а просто человек с развитым инстинктом самосохранения!
Из соседней подворотни раздался гогот, и трое громил перегородили ему дорогу.
— Слышь, травник, — сказал один, усмехаясь, — опять травки свои мешаешь? Может, поделишься?
Шинджи застыл. Его пальцы дрожали, глаза метнулись влево, потом вправо.
— Э-э… я просто иду домой. Наука, знаете ли, требует уединения.
— А нам не нравится, когда кто-то ходит мимо и не здоровается, — сказал второй, сжимая кулак размером с тыкву.
Шинджи отступил.
— Давайте… давайте не будем! Я мирный человек! Я — философ!
— Философ? — хмыкнул громила. — А ну-ка, философ, покажи, как философия спасает от боли.
Он поднял руку — и в этот момент из ниоткуда сверху что-то золотое шмякнулось громиле на голову.
— Кииии! — раздалось.
Громила вскрикнул, зацепился за друга, и оба рухнули в грязь.
С крыши спрыгнула пушистая золотошёрстая обезьянка с янтарными глазами и ловко схватила упавший кошелёк.
— Коуки! — заорал Шинджи. — Не провоцируй их, дура!
Но было поздно.
Пока громилы матерились и отряхивались, он схватил обезьянку, закинул на плечо и пустился наутёк.
Узкие переулки, кривые лестницы, мостки через канавы — всё промелькнуло перед глазами.
Только когда они оказались на другом конце квартала, он перевёл дух.
— Видишь, Коуки, — выдохнул он, — вот почему я всегда говорю: мудрость — в ногах.
Обезьянка одобрительно пискнула и протянула ему кошелёк.
— Что это? — спросил он, заглянув внутрь. — О, монеты! Настоящие!
Потом посмотрел на неё строго. — Украла?
— Кии!
— Ну… ладно, в конце концов, это же акт кармического возмещения. За моральный ущерб.
* * *
К вечеру они добрались до хижины.
Домик был крошечный — из старых досок, крыша покрыта мхом, окна затыкались бумагой.
Но внутри царил особый порядок — тот самый, который может создать только человек, живущий на грани паники и вдохновения.
С полок свисали пучки трав, у окна стояли баночки с засушенными жуками и кристаллами, а в углу лежала гора свитков.
На одном из них крупно было написано: «Опыт № 37: проверить, горит ли вода при достаточном давлении реяцу».
На соседнем — «Не повторять, если хочешь дожить до утра».
Шинджи разулся, снял хаори и, кряхтя, присел к низкому столу.
— День прошёл успешно, — произнёс он торжественно. — Всё живо,