Айзен поднял руку. Пальцы его правой руки сложились в простой, но безупречно точный жест — не мудру, а скорее печать, символ полного отрицания, стирания. Кончики его указательного и среднего пальцев сомкнулись, нацеливаясь сначала на тело Гина, потом на тело Масато. Белая, почти невидимая дымка начала собираться вокруг его пальцев — сгущённая воля, способная разложить материю на элементарные частицы, не оставив даже праха.
— Интересные образцы, но их время прошло, — произнёс он себе под нос, его голос был тихим, лишённым какого-либо оттенка. — Останутся лишь данные. И этого достаточно.
Его пальцы дрогнули, готовые разжаться и выпустить волну аннигиляции.
И в этот миг он замер.
Не потому что передумал. Не потому что испугался. Его тело, его разум, его безупречная связь с Хогёку — всё застыло в середине движения, как механические часы, в которые внезапно насыпали песку.
Его глаза, обычно полные холодного всеведения, фиолетовые озёра бездонного знания, вдруг сузились. Не от гнева. Не от удивления. От чистейшего, неотфильтрованного сенсорного шока. Он почувствовал то, чего не чувствовал никогда. Ни в боях с Ямамото, ни в тысячелетних исследованиях, ни в момент слияния с Хогёку.
Это было не духовное давление. Не сила. Не угроза.
Это было присутствие.
Присутствие чего-то такого древнего, такого фундаментального и такого абсолютно постороннего для этой реальности, что оно не поддавалось анализу. Оно не вписывалось ни в какие уравнения, не имело духовной подписи, не излучало рэяцу в привычном понимании. Оно просто было. И факт его бытия заставлял саму ткань пространства вокруг Айзена содрогнуться от первобытного, инстинктивного ужаса. Как будто лабораторная мышь, только что уверенная, что изучила все законы своего лабиринта, внезапно почувствовала, как стену её клетки затеняет тень кошки, о которой она даже не подозревала.
Айзен медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Он посмотрел вверх, в пепельное небо, затянутое дымом от разрушенного города и его собственной битвы.
Небо разорвалось.
Не громом, не вспышкой. Оно просто… расступилось. Дым и пепел, словно подчиняясь невидимому приказу, раздвинулись, образовав идеально круглый проём. И из этого проёма упала фигура.
Она не летела. Она падала. Прямо, как камень, как метеорит, несущийся с непостижимой высоты. Но по мере приближения не возникло ни свиста воздуха, ни раскалённого свечения. Падение было беззвучным, неестественно тихим.
И приземлилось оно так же. Фигура коснулась земли у самого края гигантского кратера, в двадцати метрах от Айзена, не оставив после себя ни воронки, ни трещины, ни облака пыли. Она просто оказалась стоящей там, словно была там всегда, а Айзен лишь сейчас её заметил.
Незнакомец.
Он был крупным, массивным, но не грузным. Его лысая голова блестела тускло в сером свете, как отполированный гранит. Лицо обрамляли густые, кустистые чёрные брови, почти сросшиеся на переносице, и длинная, ухоженная, густая чёрная борода, ниспадающая на грудь. Из-под широкого, белоснежного хаори с длинными рукавами была обнажена мощная, покрытая чёрными волосами грудь. На шее висели массивные, тяжёлые буддийские чётки, каждая бусина — размером с куриное яйцо, цвета запёкшейся крови. На ногах — высокие гэта на деревянной платформе, но они стояли на оплавленном стекле беззвучно, будто невесомо.
Но больше всего поражали глаза. Они были красными. Но не красными от ярости или магии. Они горели, как раскалённые угли, в которых нет пламени, только нестерпимый жар и тьма. В них не было выражения. Ни гнева, ни любопытства, ни презрения. Они просто смотрели.
И смотрели они прямо на Айзена.
Но не как на врага. Не как на равного. Не как на интересный объект для изучения. Они смотрели на него, как смотрят на пыль, случайно осевшую на дороге, по которой предстоит идти. Как на незначительное препятствие, которое даже не стоит внимания, но которое нужно убрать с пути просто потому, что оно там есть.
Айзен стоял, всё ещё с поднятой для жеста рукой. Хогёку в его груди, обычно немедленно реагирующий на любую угрозу, на этот раз молчал. Не потому что не воспринимал угрозу. Потому что не мог её категоризировать. Это было что-то вне его базы данных, вне его понимания.
Сотни лет, тысячелетия уверенности, абсолютного знания и контроля — и вот теперь, впервые за бесконечную череду лет, его голос прозвучал не как констатация, не как приговор, не как лекция. Он прозвучал как вопрос. Тихий, почти неуверенный, чуждый ему самому.
— Кто… — выдохнул он. И голос его, обычно бархатный и всеобъемлющий, дрогнул. Всего на микросекунду. Но дрогнул.
Незнакомец не ответил. Он даже, казалось, не услышал. Его горящие углями глаза скользнули с Айзена, как со скучной детали пейзажа, и окинули место вокруг: тело Гина, тело и голову Масато. Взгляд его был оценивающим, холодным, лишённым какой-либо эмпатии. Как мясник осматривает тушу.
Потом он сделал шаг. Один. По направлению к Айзену.
И взмахнул рукой.
Не для атаки. Не для техники. Простой, почти ленивый взмах, каким отмахиваются от назойливой мухи, мешающей сосредоточиться. Движение было таким естественным, таким непритязательным, что на него даже не хотелось реагировать.
Но пространство перед его рукой схлопнулось.
Не сжалось. Не исказилось. Оно просто перестало существовать на миг в этой точке, а затем, пытаясь восстановиться, выстрелило с чудовищной, немыслимой силой. Это был не удар энергии. Это был удар самой реальности, возмущённой грубым вмешательством.
Айзен даже не успел понять, что происходит. Не успел поднять барьер, активировать защиту Хогёку, сдвинуться с места.
Он просто исчез с того места, где стоял.
Однажды он был там, в следующее мгновение его уже не было. Вместо этого в воздухе осталась лишь короткая, прямая полоса искажённого, дрожащего воздуха, уходящая за горизонт.
И через секунду, с дальнего края зоны разрушений, откуда-то из-за груды руин в километре отсюда, донёсся глухой, далёкий грохот — звук чего-то тяжёлого, врезающегося в камень и сталь на невозможной скорости.
Незнакомец даже не посмотрел в ту сторону. Он не проследил за полётом Айзена. Для него это было решённым делом. Как будто он не отбросил самоё опасное существа в трёх мирах, а просто сдул со стола крошку.
Его движения после этого были размеренными, полными нечеловеческой, абсолютной уверенности. Он повернулся и пошёл к телу Гина. Его гэта стучали по оплавленному стеклу с чётким, ритмичным звуком, который странно контрастировал с мёртвой тишиной вокруг.
Он подошёл к двум