Через часа полтора моё семейство и некий Гена выходят из пиццерии. Снова садятся в машину и едут. А я за ними.
Была бы Мила внимательнее, заметила бы мою машину. Но она, видимо, увлечена беседой с крокодилом-одноклассником и по сторонам не смотрит.
Держим курс не домой, а к выезду из города. Шоссе глотает километры, и чуть больше чем через час мы оказываемся в Старой Ладоге. Здесь у моих традиционная культурная программа — посещение крепости. За ними не иду, жду на стоянке. Однако с неудовольствием замечаю, что Мила зацепилась за локоть одноклассника и идёт, относительно тесно прижимаясь к его боку.
Хотя… были бы у них романтические отношения, наверняка, за ручку бы ходили. С другой стороны, может и не ходили бы так при Сашке.
Какой только бред мне в голову не лезет. Ерошу волосы и, прикрыв глаза, откидываю затылок на подголовник.
Отличный способ провести выходные — слежка за женой.
Не день, а мечта.
Культурная у них, мать вашу, программа. А я наблюдатель со стороны. Ощущаю себя Пуаро, не меньше.
Надо было прикупить заранее пончики и колу, как в старых штатовских фильмах про полицейских и частных детективов.
Так день и проходит. Домой они возвращаются уже под вечер. Я снова паркуюсь не во дворе, чтобы слишком явно не светиться. Иду туда пешком и встаю в стороне.
Геннадий зашёл с моими девочками. Вот в кухонном окне зажигается свет. Две остальные комнаты выходят на другую сторону. Кажется, вижу тени, кто-то перемещается по кухне. Только за шторами не понятно количество человек и чьи это силуэты.
Ругаюсь сам на себя, ощущение, что занимаюсь полной хренью. Минуты идут. Уже почти десять вечера. Сутки и моё терпение на исходе.
Но я жду. Жду, когда он выйдет, чтобы поговорить по-мужски.
А он, мать его, не выходит.
Не выходит!
Вот уже и свет в кухонном окне гаснет, а грёбанного Гены так и нет.
Не сразу замечаю, что ладони сжимаются в кулаки, вдохи становятся чаще и короче. Я весь подбираюсь, будто готовлюсь к бою. Хотел поговорить, но, видимо, вместо беседы будет кое-что другое.
В голове включается пульсация. Гнев постепенно набирает обороты. И ревность… совсем незнакомое мне чувство, бьёт по вискам, туманит мысли.
Перед глазами уже во всю скачут картинки, чем они могут заниматься.
Но не при Сашке же…
А что Сашка… заснула и всё… Она ведь крепко спит. В семь лет никаких проблем со сном. Великолепный возраст во всех отношениях.
Мила… Моя Мила там с каким-то мужиком.
А я тут… стою и ничего не делаю.
Абсолютнейший беспорядок.
Раньше я Милку не ревновал. Вообще никого не ревновал в своей жизни. Ощущения странные: неприятные, жгучие, болезненные. Они мне не нравятся, но и прекратить их чувствовать я тоже не могу.
Дверь в подъезд давно не закрывается. Так что я стремительно и резко врываюсь в дом. Взбегаю на второй этаж и звоню в дверь: настойчиво так звоню, со злостью. Сначала за ней тишина, потом раздаются осторожные шаги, замирающие по ту сторону порога.
Мила…
В глазок разглядывает, не иначе.
Внутри поднимается ещё большая волна злости, когда думаю, почему так долго сюда шла? Не могла оторваться от своего любовника?
Только открой. Я мигом голову откручу. Обоим!
— Кто там? — раздаётся приглушённый дрожащий голос.
Разглядеть не может, наверно. За моей спиной мигает тусклая лампочка, свет от которой я загораживаю своей спиной.
— Кто там? — повторяет настойчиво.
Усмехаюсь и выдаю:
— Свои.
Секундное замешательство, следом:
— Глеб?
— А у тебя ещё кто-то «свой» имеется?
Молчание.
— Мила?
— Зачем ты приехал?
— Открывай. Или так и будем через дверь общаться?
Она мнётся, и я понимаю, почему. Боится.
Правильно. Пусть боится. Намерение открутить им двоим руки не пропало.
Наконец, язычок замка тихо щёлкает, дверь приоткрывается. Стремительно врываюсь в прихожую. Со словами: — Где он? — прохожу вглубь квартиры.
Домашние тапочки Милы звучно шлёпают об линолеум, когда она спешит следом.
— Кто он?
Разворачиваюсь, натыкаюсь на её встревоженное лицо.
— Он, — повторяю, наклоняясь к жене, и она невольно отшатывается. — Крокодил твой.
Глава 15
— Гена?
Надо же, сразу поняла, о ком речь.
— Гена-Гена.
— Гена дома.
— И где же дом этого Гены?
— Двумя этажами выше.
Вот оно что. Становится понятнее, почему парень не вышел из подъезда. Меня немного отпускает, однако уточняю:
— И давно он двумя этажами выше ушёл?
— Давно, — растерянно выдаёт Мила, но, постепенно приходя в себя, распрямляет плечи. Первый шок прошёл. К атаке готовится. — А как ты тут оказался? — наконец, начинает задавать правильные вопросы.
— Приехал.
— Как приехал?
— Как? Да на машине. Где Сашка? — переключаю тему.
— Спит.
Не разуваясь прохожу в комнату, быстро осматриваюсь. Годы идут, в квартире ничего не меняется: старая стенка советско-польского дизайна, плотные шторы на окнах, пейзаж с оленями на стене. Только цветы мамы-Риты исчезли. Она их раздарила подружкам, прежде чем в Анапу уехать.
Кидаю взгляд на диван, разложенный на одну половину. Не похоже, чтобы на нём происходило что-то противозаконное, типа адюльтера.
Мила недовольно спешит следом.
— Глеб, так нельзя, без предупреждения, — шипит в спину.
— Ага, а ты хотела бы, чтоб я тебя предупредил, и было время смотаться в другое место?
Молчит.
— Что? В точку?
— Да куда мне ехать-то? — вздыхает. — К родителям в Анапу разве что.
— Не стоит их вовлекать в наши недоразумения.
Своим я ничего не говорил и, надеюсь, Мила тоже родных не посвящала. Она любит отца с матерью, но не особо с ними откровенна. Они у неё люди иной формации. Давно замечал, если поделиться с ними планами или идеей, они всегда ищут аргументы против. И находят сотни поводов «почему нет», вместо того, чтобы искать способы «как» и «почему да».
— Не стоит, — соглашается, но быстро добавляет: — Пока не стоит.
Мы смотрим друг на друга. Глаза Милы блестят, будто она собирается заплакать. Неужели моё появление так её расстроило, или это из-за переутомления? День-то у них вон какой активный был.
Стоит об этом подумать, гнев с новой силой начинает плескаться во мне.
— Может, хотя бы чаю мне предложишь? — грубее, чем собирался, то ли спрашиваю, то ли требую.
— Нет, — мотает головой. — Хочу, чтобы ты ушёл. Тебе на надо было приезжать, Глеб. Отправляйся домой.
Прищуриваюсь, былые подозрения возвращаются.
— Почему гонишь? Гену с верхнего этажа на поздний ужин ждёшь?
Не раскрываю, что весь день следил за ними. Подозрения