Мысленной поток обвинений прерывает появление Глеба. Только по напряжённой линии челюсти понимаю, что он взволнован, в остальном, как и следует мужчине, он сохраняет спокойствие и трезвый разум, а я всё ближе к абсолютной панике.
— В доме Саши нет, я каждый угол осмотрел. Сходи, верхнюю одежду накинь. По посёлку пройдёмся. Может, шатается где-то.
— А если не шатается? — цепляюсь за его руку.
— Если не шатается… будем думать, что делать дальше. Иди, — подталкивает к дому.
Бегу в прихожую, быстро утепляюсь, тут же думаю, а в чём Сашка ушла? Одежды нет… значит, не замёрзнет. Хоть тут можно выдохнуть.
Быстро возвращаюсь к Глебу. Мы что-то делаем, а, значит, я держусь. Главное — не опускать руки. Вдруг сейчас выйдем за ворота и увидим одинокую детскую фигурку, шатающуюся по узким дорожкам садоводства.
Пусть будет так. Я даже ругаться не буду, что за ворота вышла, что категорически запрещено. Только бы нашлась. Только бы была целой и невредимой.
И вместе с тем на подкорке приплясывает мысль, что всё напрасно. Не найдём мы её… Не найдём…
Стоит пройти первый перекрёсток, как я вскрикиваю.
— Телефон! У неё же есть телефо…
Замолкаю вмиг, когда Глеб вытаскивает из кармана и демонстрирует мне мобильник Саши.
— Забыла.
— Почему забыла? Может, специально не взяла.
— Планшет-то она прихватила.
— А мы можем отследить по планшету?
— Он без симки, так что, боюсь, нет. — Глеб вздыхает, поправляет ворот наспех натянутого свитера. — Свой-то ты взяла?
— Да-да.
Активно киваю, а сама верчу головой по сторонам, в любой тени мне мерещится Саша.
Лают соседские собаки с участков, где уже начинают обживаться к летнему сезону, когда мы идём мимо них.
— Разделимся? Если что, на связи? — предлагает Глеб.
— Конечно, так быстрее.
Я сворачиваю направо, Глеб — налево.
— Где мой ребёнок? — бормочу себе под нос, но через некоторое время это бормотание трансформируется в скулёж. — Где мой ребёнок? Где мой ребёнок? — повторяю вновь и вновь.
Слёзы очень близко, в горле ком, в голосе дрожь, а под кожей всё словно чешется от неверия, что ситуация реальна.
— Где мой ре-е-е-бёнок? — уже чуть ли не завываю.
Все дорогие в нашем садоводстве закольцованы, как улицы в центре старинных европейских городов, так что через некоторое время на главном проезде, носящем гордое название Заречного, сталкиваюсь с Глебом. Я слышала, как он звал дочь, сама тоже время от времени кричала Саша, а возле пожарного пруда с затаённым ужасом вглядывалась в мрачную мутную воду, не желая даже помышлять о подобном исходе.
— Туда? — указывает Глеб. — В той части не были, не дошёл. Я у пары соседей спросил, не видели ли они девочку…
— И что?
— Нет. Все по домам. Даже если Санька проходила, не обратили внимания. Она маленькая, незаметная, юркая, да и вечер уже. Кто на участке прибирался, давно с чаем у телека отогреваются.
Слова о соседях наводят меня на определённые мысли.
— А что, если?.. — указываю вперёд на дом Лики.
У неё небольшой участок, меньше нашего, одноэтажный дом по скандинавскому проекту с двумя спальнями и просторной гостиной. Пара яблонь и остальное засеяно газоном. Она всегда говорила, что отдыхать ездит, а не спину гнуть на грядках. Да и слабо я представляю Лику попой кверху в парнике каком-нибудь.
— Сашка знает, где она живёт, в гости ходили. Что если она у неё? А?
Как бы мы сейчас к Лике не относились, но это шанс.
Стоит мне немного воспрянуть духом от внезапной мысли, накатывает осознание, что Лика бы, наверно, позвонила, если б Саша пришла к ней.
— Пошли, — вздохнув, кивает Глеб. — Проверим все варианты.
Он гладит мою щёку и шепчет:
— Не паникуй раньше времени.
Видимо, я совсем плоха.
Мелкие камешки, перекатываясь, хрустят под нашими подошвами. В почти безлюдном посёлке тишина, и это «хрум-хрум», будто трение наждачной бумаги об оголённые нервы. Глеб приближается к калитке, стучит, звонит, дёргает. Калитка закрыта. Он подпрыгивает, цепляется за кирпичную кладку забора, смотрит, что на участке.
— Свет в доме не горит, нет её.
Последняя надежда тает, как первый робкий снег. Сжимаю обе руки в единый кулак, прикладываю ко лбу в молящем жесте, шепчу недоверчиво:
— Неужели Сашка в лес пошла?
Оглядываюсь на тёмную громаду ельника, в который летом-то заходить страшно — такой он густой, а уж по весне, когда влажная почва размокла, и подавно.
Глеб вздыхает, отрывается от соседского забора и приземляется на носочки кроссовок. Смотрит в ту же сторону, куда и я, несколько секунд, потом качает головой.
— Нет… нет, это навряд ли… Сомневаюсь.
— Глеб, давай в полицию позвоним, а?
Тяну пальцы к вискам, в мозгу мелькают картинки всех тех объявлений о поиске людей, которые я когда-либо видела в социальных сетях с обнадёживающими надписями: «найдена, спасена» и с совсем ужасающими: «найдена, погибла». Меня начинает потряхивать с новой силой.
— Где мой ребёнок? Мне нужен мой ребёнок! — выплёскиваются первые звоночки истерики. — Где… где… мой ребё-ё-ё-нок!
— Успокойся, Мила, — руки Глеба обхватывают мои плечи и против воли тянут вперёд.
Утыкаюсь носом в прохладную ткань его куртки, дрожь не проходит. Вдохи даются с неимоверным усилием.
— Пожалуйста, успокойся, — шепчет мне в самое ухо. — Мы найдём её. Поняла? Найдём. Кивни, Мила. Кивни, родная моя.
И я киваю, прижимаюсь к нему: такому большому, сильному и уверенному в своих возможностях.
— Почему она ушла? Почему? — вскидываю голову
— Услышала что-то из нашего разговора? Расценила по-своему? Пока более очевидной причины я не вижу.
— Боже, это из-за меня, это я виновата! — вырывается то, что на душе.
— Хватит, перестань, это ведь не так.
— Так-так, — киваю, — всё так.
— Мила, — Глеб смотрит с сочувствием и пониманием, — может, это я виноват? Надо было ехать в город. Оставить Сашку дома мультики смотреть или в планшет играть, а мы бы в кафе спустились и поговорили там. Чтоб уж наверняка Саша ничего не услышала. Или надо было её как-то подготовить, хотя… чёрт… если откровенничать с ребёнком, об этом узнают все. И мать моя …
— Да, Саша бабушке всё расскажет.
— Твою-то… — Глеб оглаживает лицо ладонью и устало выдыхает. — Загнал отец в ловушку. Даже с того света проблем накидал. У него всё просто… было.
— Главное Сашу найти.
— Да,