Когда мои бёдра, наконец, перестают двигаться, она сползает с меня.
— Это, — выдыхает она, — слегка обернулось против меня самой.
— Не волнуйся, — выдыхаю я, заключая её в объятия и крепко целуя. — Ты всё равно оставалась в седле.
Она фыркает от смеха.
— Это была такая батина шуточка, — между нами воцаряется тишина, когда она проводит пальцами по моим волосам. — Вы, сэр, выглядите изрядно оттраханным.
— Всё благодаря вам, мадам.
Её взгляд блуждает по моему лицу.
— Ты прекрасен, — шепчет она. — Однажды я нарисую тебя таким.
Проводя кончиками пальцев по её татуировкам, я говорю ей:
— Ты тоже прекрасна, знаешь ли. Самая красивая.
С довольным вздохом Би кладёт свою ногу на мою и прижимается ко мне ещё теснее. Я целую её в лоб, укутывая нас одеялами.
— Давай никогда не уйдём отсюда, — шепчет она.
— Отличный план. За исключением одного очень важного дня, который приближается.
Она поднимает голову и хмуро смотрит на меня.
— Что?
— Хэллоуин, конечно же. Мне не только нужна помощь, чтобы съесть невероятное количество конфет странных размеров, но моя девушка — художница, и мне нужна её помощь с моим костюмом.
Би визжит от восторга и обнимает меня так крепко, что я отшатываюсь и мы падаем с кровати.
— Я думала, ты никогда не попросишь.
* * *
— На улице не так уж много детей, — говорит Би, откусывая кусочек «Милки Уэй» и переминаясь с ноги на ногу в своём костюме краба. — Чертовски жаль. Мне же больше конфет достанется.
Я смотрю в её сторону, впитывая её, и слабо улыбаюсь. Я чувствую себя выдувным стеклом. Лёгким и прозрачным. Таким хрупким, каким я никогда не был. Это была неделя занятий любовью, ужинов и тихих ночей на диване с книгами и её художественными принадлежностями, разбросанными по моему столу. Столько раз я хотел сказать ей, что люблю её, но слова каждый раз замирали у меня на языке, а желудок сжимался от страха. Что, если она потеряет интерес? Что, если новизна исчезнет? Что, если я окажусь недостаточно креативным, игривым или весёлым? Что если, что если, что если.
Я больше не могу прислушиваться к этим страхам. С этого момента я буду смелым.
— Ты в порядке? — спрашивает она.
Я моргаю. Она слишком хорошо меня понимает.
— Нормально, — взглянув на дома на другой стороне улицы, которые кишат детьми, собирающими сладости, я морщусь. — За исключением того факта, что мы самое игнорируемое здание в квартале.
— Нет, это не так, — Би прячет почти нетронутую вазочку с конфетами под своими клешнями.
— Я же говорил, что эти костюмы отпугнут детей. Что может оказаться удачным, учитывая, что ты не перестаёшь есть «Милки Уэй» с тех пор, как мы уселись здесь.
— У меня месячные, Джеймс. Это единственная неделя каждого месяца, когда ты можешь не отчитывать меня за мою сахарную зависимость. К тому же, если дети не могут оценить артистизм наших костюмов, то я не хочу, чтобы они ели наши конфеты.
— Гиперреалистичные крабы размером со взрослого человека выглядят так доброжелательно, — поддразниваю я. — Не могу понять, почему дети в ужасе.
— Это недостаток современного общества, — она поднимает клешню. — Вот что я тебе скажу, наши дети не испугаются маленького кусочка папье-маше.
Её глаза расширяются. Мои тоже. Она стонет и безуспешно пытается уткнуться лицом в клешню краба.
Моё сердце разрывается от надежды и любви — чистого, блаженного облегчения. Сейчас. Сейчас настал мой момент.
Глава 35. Би
Не могу поверить, что я это сказала. Из всего, что можно было ляпнуть, когда я сижу в костюме краба в полный рост и выгляжу как огромный логотип рыбной лавки, я ляпнула именно это.
Но Джейми улыбается, в его глазах пляшут огоньки, которых не было минуту назад. Он отодвигает мою клешню в сторону, затем целует меня, скользя своим носом по моему.
— Ты хочешь моих детей, — шепчет он. Он звучит раздражающе высокомерно и так ранимо. Мне хочется защекотать его, пока он не закричит, а потом поцеловать ещё раз.
— Сколько? — спрашивает он.
— Парочку? Братья и сёстры раздражают, но я не смогла бы жить без своих. Что ты об этом думаешь?
Он утыкается носом в мою щёку.
— Всё, что делает тебя счастливой. Я бы этого хотел.
Я смотрю на Джейми, понимая, что не сказала эти слова. Что «я люблю тебя» застревают у меня в горле каждый раз, когда я собираюсь произнести их. Это тот последний шаг, которого я до смешного боюсь, потому что вдруг это приведёт к обратным результатам в тот момент, когда я произнесу это вслух.
Но с каждым днём, прошедшим с тех пор, как я своим телом сказала Джейми, как много он значит для меня, и говорила это во всех смыслах, кроме самих слов, я презираю себя всё больше. Я чувствую себя ещё большей трусихой. Какой смысл бояться того, что, как я знаю, правда? Из-за каких-то необоснованных подозрений, что, когда я скажу это, правда каким-то образом будет скомпрометирована?
Я люблю Джейми. Я люблю его так, как никогда ничего и никого не любила в своей жизни. Не больше, чем моих сестёр, или моего крошечного питомца, или моих родителей, но по-другому, глубоко, до мозга костей.
И сегодня вечером, когда крошечные ведьмы и призраки, воины, драконы и тыквы останавливались и заискивали передо мной, а потом проникались к нему симпатией, как только он приподнимал рыцарское забрало и улыбался, я знала, что скажу это.
Глядя на Джейми, пока дети, визжа от восторга, бегут по улице, волоча за собой костюмы, я понимаю, что собираюсь сказать это прямо сейчас.
— Извините! — кричит детский голос, разрушая момент.
Чёрт возьми.
— Счастливого Хэллоуина, — ворчу я, протягивая миску.
— Будь паинькой, — упрекает Джейми.
Мальчик, одетый как старомодный Могучий Рейнджер, роется в миске и хмурится.
— А где все «Милки Уэи»?
— Хм, — я встряхиваю миску. — Кто знает. Думаю, они нравятся детям. Ты немного опоздал с началом игры, мой друг. Ты же знаешь поговорку: «Кто рано встаёт, тому бог подаёт».
Он хмуро смотрит на меня, берёт горсть конфет и засовывает их в наволочку.
— Ну и дети в наше время, — бормочу я, когда он уходит, и достаю из своего кармана новый «Милки Уэй». — Никакой благодарности.
Джейми гортанно хохочет, поправляя забрало