Сара уселась рядом с ним, открыла маленькую синюю коробочку, стоявшую на столе, достала две сигареты и предложила одну Джеку.
– Никакой травы, детка, – проворчал он. – Поговорим с ясной головой – мы оба. Иначе я уйду.
– Это же продукция твоего спонсора, «Акапулько Голдс», – с иронией в голосе заметила Сара. – Эх, были бы студийные боссы здесь…
– Прекрати паясничать, Сара.
– Ох, извини, Джек, – сказала она, внезапно по-детски смутившись («Но ведь не я начал это!» – панически подумал он). – Я надеялась, что ты, гм… уже заранее написал сценарий для этой сцены. Это всегда была твоя специальность, а не моя.
– Моя специальность? Слушай, детка, ты вывела эту ситуацию на орбиту. Ты меня сюда позвала, помнишь? Ты попросила меня приехать, и я пришел сюда не для того, чтобы…
– Правда, Джек? – спросила она тихо.
И он посмотрел ей в глаза, темные, как пруды, в две бездонные пропасти. Его взгляд вонзился в ее взгляд, ее взгляд вонзился в его взгляд – как рентгеновские камеры, обращенные друг к другу в круговороте воспоминаний между ними: кожа к коже, живот на животе, большие темные глаза, снедавшие его, говорящие: «Я знаю, ты знаешь, я знаю, мы знаем-знаем-знаем…»; во многих (бесконечных) знаниях – многие (несть им числа) печали.
– Хорошо, Сара, – сказал он, мягко подчиняясь взаимно понятой истине. – Я и забыл, с кем имею дело. Прошло много времени: я забыл, что кто-то знает меня так глубоко. Я хотел это сделать. Я хотел забыть, что знал, что ты знаешь, что я все еще чувствую к тебе. Это было неприятно, это было похоже на бэд-трип – вспоминать, что ты бросила меня… и что я все еще люблю тебя после того, как ты бросила меня.
– Что ты несешь? – спросила Сара агрессивным тоном, явно противоречащим печали, отразившейся в ее глазах. – Я тебя не бросала. Это ты меня выгнал.
– Я, значит, тебя выгнал? – Голос Джека сорвался на крик – совсем как тогда, шесть лет назад. Она не понимала, зачем он так делает, – крики только множили кирпичи в крепкой стене непонимания между ними, обостряли бестолково-бесплодное отсутствие понимания между ними… но благодаря крику к ней внезапно вернулось спокойствие. – Ты так и не поняла, Сара… тебе так и не удалось уразуметь один простой факт: никто тебя не выгонял. Ты продолжала ставить ультиматумы, и в конце концов я настолько разозлился, что просто разоблачил твой блеф – и вот тогда-то ты ушла. Сама!
– Нет, это ты заставил меня уйти, – настаивала она. – Ты лишил меня возможности остаться. Я больше не могла этого терпеть, а ты не хотел меняться. Ты выбросил меня, как использованный презерватив.
– Вот мы и подобрались к сути, – выдохнул Джек. – Ты сама все озвучила. Ты не желала иметь дело со мной настоящим, когда я устал играть в мини-большевика и переехал жить в реальный мир. Ты не смогла приспособиться к изменениям и выбраться из своего вечного наркотического трипа. И когда я ясно сказал, что прошлого не воротишь, надо двигаться дальше – ты сбежала. По-твоему, это означает, что я тебя выгнал?
Жестокого ответа, которого ожидал Джек, не последовало; однако он видел, что губы Сары дрожат и что на ее глаза наворачиваются слезы.
– Нет, – сказала Сара, как будто напоминая себе о каком-то новогоднем обещании. – То, что было шесть лет назад, – то прошло. То, что сейчас, – это важнее. И я не хочу сражаться с тобой за правду. Не хочу выиграть спор. В прошлый раз я думала, что выиграла, да и ты придумал себе победу… а на самом деле мы оба проиграли. Разве ты не понимаешь, Джек? Ты меня выгнал, я тебя бросила… слова, слова, слова. Когда уже мы перестанем пытаться переболтать друг друга? Вот что я почувствовала, когда… – Она замялась; в ее глазах на долю секунды промелькнуло странное, отчужденное выражение, прежде чем она решилась продолжить. – …Когда посмотрела твое шоу под кайфом. Я поняла, что мой любимый Джек все еще жив. И что другой ты, вечно спорящий… с Хеннерингом, с Люком, с Ярборо, такой же, какой вечно спорил со мной… что это тоже тот самый Джек. Так было всегда, так будет всегда, и когда-то я тоже это в тебе любила, когда твои враги были нашими врагами… помнишь? Помнишь Беркли и тот вечер, когда ты основал Коалицию Борцов за социальную справедливость? Не Люк, не кто-то еще, а ты собрал всех воедино и придал всем протестам вес. Ты разжигал и остужал бунтующую толпу – одним только словом и взглядом, ты ведь помнишь? И видя, как ты боролся с Фондом, как ты боролся с этим фашистским ублюдком, я поняла – вот он, тот самый Джек Баррон; я всегда хотела, чтобы ты был именно таким. И я подумала, что, возможно, ты не изменился – возможно, это я изменилась, я перестала даже пытаться понять тебя. Может, испугалась ответственности. Может, побоялась увидеть, как лозунги становятся реальностью. Побоялась стоять рядом с победителем, рядом с Атлантом посреди океана, кишащего реальными зубастыми акулами. Признаюсь, я повела себя как трусиха, перестав верить в тебя, а ведь могла попытаться понять. Джек, черт тебя побери! Ты единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему любила, единственный человек, которого я когда-либо уважала, и все же я не понимаю тебя – и, возможно, никогда не пойму. Но если ты этого хочешь, я проведу остаток своей жизни, пытаясь понять тебя. Я люблю тебя, я очень тебя люблю. Ничего не говори, просто обними меня, возьми меня – я так устала думать, я просто хочу чувствовать. – И она упала на него, обхватив его руками, прижавшись к нему своей теплой, покачивающейся грудью, прильнув своими губами к все еще плотно стиснутым губам Джека. И Джек вздрогнул, беспомощный перед этакой сменой ролей, всматриваясь в ее бездонные глаза, открытые во время поцелуя, смазливые глаза королевы