В то раннее воскресное утро, впервые за несколько недель, в одиночестве, на пустой, гулкой, засыпанной опилками кухне, Король-Мьюз заставил старушку «Гибсон» кричать. После двадцати минут опилки «жесткой любви» гитара так себя показала, что Мьюз залил слезами опилки у его ног. Поклонники, толпа которых выросла вокруг него как грибы после дождя, относились к Мьюзу по-разному, но сейчас это уже не имело значения, потому что он нашел себе нового лучшего друга.
В потертом, обитом красным бархатом чехле «Гибсона» лежало письмо от дарителей. Несмотря на кошмарную орфографию, оно было написано аккуратным, твердым почерком.
ТАКАК ТЫ ЛЮБИШЬ МУЗЫКУ БЛЮС И ТАКАК МЫ ВИДЕЛИ ТЕБЯ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ И ТЫОСТАНОВИЛ ЧЕЛОВЕКА ГОТОВОВО СТРИЛЯТЬ ИЗ ПИСТОЛЕТА МЫ ХАТИМ ПИРИДАТЬ ТИБЕ ЭТУ ГИТТАРУ НАШЕВО СЫНА ХЬЮИТА КОТОРЫЙ ЛЮБИТ МУЗЫКУ БЛЮС. ХЬЮИТТ ИСПОЛЬЗОВАЛ ЭТУ ГИТТАРУ ДЕВИТЬ ЛЕТ. ЕМУ БЫЛО ВАСИМНАЦАТЬ ЛЕТ. ЕГО ЗАСТРИЛИЛИ И ОН УМЕР. МЫ МОЛИМСЯ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ РАЗ КОГДА ТЫ ИГРАЕШ ХЬЮИТТ УЛЫБАЛСЯ ТАМ НА НЕБИСАХ ГДЕ ОН СИЧАС ЖЕВЕТ.
Отец Мьюза сбежал еще до его рождения, а мать – примерно тогда, когда он начал ходить. Ни у кого из тетушек, дядюшек и бабушек, приютивших мальчика не было партнеров. Чтение записки от супружеской пары, подписавшейся как единое целое, задело какую-то струну глубоко внутри него. Поэтому Мьюз написал первое в своей жизни личное письмо, в котором подтвердил семье из Крэнстона, штат Род-Айленд, что не только будет играть на гитаре их сына, но уже назвал ее «Хьюитт». Десять дней спустя пришел ответ.
МЫ РАДЫ, ЧТО ТЫ ПАЛУЧИЛ ГИТТАРУ. МЫ РАДЫ, ЧТО ТЫ САБИРАЕШСЯ НА НЕЙ ИГРАТЬ.
В течение следующих пяти лет, вплоть до того дня, когда мир пошел под откос, Мьюз написал десятки писем Уиллу и Дарлин Лукас и получил десятки ответов, каждый из которых отвлекал от жизни, становящейся все дерьмовее. Слава Мьюза в одночасье разделила его большую семью, как пирог, и каждый кусочек настаивал на том, чтобы пользоваться благосклонностью Мьюза. Раньше никто особо не заботился о его благополучии. Лукасы, которые хотели только лишь видеть, как дело их сына живет в музыке Мьюза, были надежны, и Мьюз цеплялся за них.
Мьюз знал множество малообразованных людей, но Лукасы были неграмотны до такой степени, что это казалось совершенно неправдоподобным, существующим разве что в стереотипах о жителях глубинки. В отличие от киношных плодов инцеста, любящих побренчать на банджо, Уилл и Дарлин казались воплощением невероятного спокойствия, как будто жизнь вдали от мирового технического прогресса каким-то образом сохранила их души. Судьбы супругов, судя по тому немногому, что они рассказывали, были весьма жестоки. Бо́льшая часть семьи Лукасов покоилась на кладбище, а несколько лет назад Уилл и Дарлин приехали на своем отремонтированном «Плимуте» 1962 года выпуска из Миссисипи в далекий-далекий Род-Айленд, где поселились в лачуге, которую унаследовали.
«Парядак вищей не как ни изминить», – часто писал Уилл. Мьюз чувствовал, что это утверждение вызвано не столько упадком духа, сколько осознанием крохотности человечества. Он напоминал себе об этом, когда орал в микрофон и истязал «Гибсон» перед переполненными залами: Мьюз сам тоже был крохотным, совсем крохотным.
Для блюзового музыканта потенциал суперзвезды в современной Америке имел свои пределы. Через пару лет потенциал Короля-Мьюза должен был достичь пика и перестать расти, но благодаря некоему стабилизирующему влиянию Лукасов Мьюз не был разочарован. У него было имя, гонорары за альбом «Если бы блюз был женщиной» продолжали поступать, а это означало, что пришло время быть тем, кем Мьюз и хотел. Хьюитт Лукас хотел бы видеть в нем не модель с обложки журнала, а простого и честного блюз-музыканта.
Также пришло время лично встретиться с Уиллом и Дарлин. Мьюз купил им билеты на самолет и пригласил на выступление на вечеринке выпускников в Новом Орлеане, поселил в хорошем отеле и дал пару дней на самостоятельное знакомство с городом. Наконец он встретил их в Одюбон-парке, пару растерянных, вспотевших белых людей в слишком теплых выходных нарядах. Оба сердечно пожали парню руку, но Уилла трясло, а Дарлин едва сдерживала слезы.
– Это словно… – выдавила Дарлин. – Словно Хьюитт… Я знаю, что вы…
– Дарлин имеет в виду, – сказал Уилл, – что вы… Хьюитт был белым, как и мы.
– Ну да, – усмехнулся Мьюз, пытаясь преодолеть неловкость. – Да, это логично.
– Но это будто… – Уилл вытер не то пот, не то слезы.
– Будто Хьюитт спустился с небес, – завершила Дарлин. – Такой же живой, как раньше.
Мьюз угостил их легким ланчем за накрытым белой скатертью столом. Супругам явно было неуютно в этой обстановке, поэтому он, повинуясь инстинкту, затем предложил им уличную еду: куриные стрипсы и вафли, – на которую Уилл и Дарлин жадно набросились. С набитыми ртами Лукасы рассказывали, что этот полет был первым в их жизни, а этот отель – вторым, в котором они останавливались. Первый раз они поехали в Тьюпело, чтобы похоронить Хьюитта на выкупленном семейном участке. В свою первую ночь в отеле «Новый Орлеан» Лукасы не сомкнули глаз, но наверстали упущенное во вторую ночь, устроившись на сиденьях взятой напрокат машины.
Мьюз настоял, чтобы они побыли с ним в последний вечер перед отъездом. Часы, предшествовавшие концерту, подтвердили, что Лукасы – хорошие люди. Они искренне предпочитали тишину беседам ни о чем. А Мьюз знал толк в звуках, и тишина пугала его. Но, черт возьми, день и так выдался странный, так что Мьюз предался этому звуковому эксперименту; получилась своего рода медитация. Через пару часов пребывания в тишине с Лукасами он начал вспоминать умерших родственников и друзей, с которыми давно расстался. Стал скорбеть о том, чего лишился и чего у него никогда не было, и смог простить себя за то, что, как он сейчас понимал, было плохим поведением: слишком много алкоголя, слишком много любовниц. Должно быть, именно с такими мыслями Уилл и Дарлин отправили ему «Гибсон».
Образ жизни Лукасов был куда более героическим, чем своевременный удар гитарой «Гретч». Мьюз знал, что, если ситуация с Jo-Jo’s Hog