Шарлин могла бы найти место получше. Но нырнула обратно в дом, схватила лопату и принялась за дело.
Без регулярного полива калифорнийская земля высохла. Лопата легко вошла в нее, как в золу. Шарлин за тридцать минут выкопала яму глубиной в метр рядом с могилой мамы Акоцеллы. Еще через десять минут положила в яму тело Луиса в позе эмбриона и засыпала землей. Присела на корточки рядом, и ее тень будто стала пуповиной между матерью и сыном. На весь процесс операцию ушло сорок минут. Чтобы попрощаться, Шарлин понадобилось всего несколько секунд.
Она держала в руке пригоршню земли и ощущала текстуру волос Луиса, кожу с тыльной стороны его ладоней, клубы сигаретного дыма, папку с отчетами о вскрытии, медицинскую форму, пластик его дурацкого телефона, жесткую линию подбородка, хриплый смешок.
– Ты дома, – сказала она Луису.
Шарлин не хотела, чтобы бригада мусоровозов выломала дверь семейного дома Акоцеллы. Отойдя к соседнему дому, она пошла по улице, держа в одной руке пакет с одеждой и расходными материалами, а в другой – белую рубашку Луиса. Это был белый флаг, международный символ мира, вот только мир уже не был прежним. К Шарлин подбежали двое мужчин с красными от ярости лицами, их палками были дробовики, направленные ей в голову.
– Как вас зовут? – крикнул первый. – Кто вы такая?
Она что, выглядела так паршиво, что ее можно было принять за упыря?
– Шарлин Рутковски, – потребовал она.
– Раздевайтесь, – сказал он.
– Что?
Второй поморщился, но дробовик не опустил.
– Мы должны быть уверены, что вас не укусили, – сказал он.
Ну что ж, она разделась. По идее, это было унизительно, но Шарлин хихикнула. Устроить стриптиз во дворе у своего босса. Вечно у нее все так. Одно слово – Шарлин.
Мужчины и правда были латиноамериканцами. В четырех машинах, караваном следующих за мусоровозами, она увидела множество людей, добровольно – или нет – вытащенных из забаррикадированных домов. Все пассажиры были неподвижны и молчаливы. Видимо устав от преследований, за дело взялись уборщики мусора.
Шарлин не ждала пощады – ее и не пощадили. Заставили приподнять грудь, раздвинуть ягодицы, показать подмышки и бедра. Укусов нигде не было. Она была напугана и немного рассержена. Может, откопать Луиса и показать этим хулиганам, что он тоже был латиноамериканцем? Может, узнав это, они станут относиться к ней лучше? Конечно, кожа Луиса теперь уже посерела или посинела. Шарлин осознавала, что у нее попросту нет шансов.
Грузовики с шипением остановились перед домом Акоцеллы, оставляя за собой кровавый след. Должно быть, уборщики давили упырей, чтобы сэкономить на патронах.
Из грузовиков выскочили люди и окружили дом. Шарлин с удовольствием рассказала бы им, что внутри, но они не спрашивали. Тот мужчина, что был немного добрее, жестом велел ей одеться, а затем, направив на нее дуло дробовика, повел к последнему «вагону» в «составе», серебристому «Сабурбану». Распахнул боковую дверь.
Грузовик был полон женщин и детей. Бесчисленные пары блестящих, испуганных глаз уставились на Шарлин. Она вздрогнула, как будто до сих пор была обнажена. Мужчины и несколько маленьких мальчиков стояли снаружи, размахивая палками, а женщины и девочки ехали как своего рода багаж. Шарлин не была глупой и прекрасно понимала, что произойдет, когда мужчины привыкнут держать женщин за запертыми дверями и тонированными стеклами.
– Битком, – вздохнул мужчина. – Вам придется втиснуться сзади.
Он открыл багажник, где еще было немного места для хранения вещей. Там уже сидела одна женщина – у стенки со стороны водителя. Шарлин забралась внутрь и устроилась напротив. Багажник закрылся, и внутри резко стало тесно.
Женщина была полной неулыбчивой латиноамериканкой с черными волосами и огромными красивыми темными глазами. Шарлин заставила себя улыбнуться: это казалось неправильным, как будто фальшивым в такой ситуации. Она прочистила горло, собираясь хоть что-нибудь сказать, но женщина заговорила первой:
– Ты меня не помнишь.
Шарлин закрыла рот и присмотрелась повнимательнее.
– Извините, нет. Но вообще я живу тут недалеко.
– Мы познакомились на рождественской вечеринке, – сказала женщина.
– Правда? Я не…
– Это мой дом. – Она приподняла брови. – Роза дель Гадо Акоцелла.
Шарлин кивнула. Ей нечего было ответить. Кивки становились все чаще, пока не превратились в легкий тремор. Роза была жива. Она засунула руку своей свекрови в измельчитель отходов. Чтобы спастись, вылезла через окно. Она оказалась способнее Луиса Акоцеллы и даже Шарлин Рутковски.
Не было смысла скрывать правду. На рождественской вечеринке, которую Шарлин не помнила, Роза, вероятно, заметила, что девушка нравится Луису, и мрачно-терпеливо ждала, когда этот день настанет. Шарлин знала, что ей надо бы извиниться, но была измотана. Она проводила Луиса в последний путь, провела с ним последние дни, наблюдала крах цивилизации – и до сих пор с этим не свыклась. Возможно, этот новый мир мог бы сделать скидку на нюансы и сложности. Может быть, и Роза, и Шарлин могли любить Луиса, может, даже больше людей. Он приносил радость всем вокруг.
– Хотите зайти внутрь? – спросила Шарлин.
– Луис мертв? – спросила Роза.
Шарлин кивнула.
Роза резко вздохнула и убрала спутанную прядь за ухо.
– Тогда нет. Мне больше ничего не нужно.
Налетчики покончили с домом Розы. Мусоровозы пережевывали мусор, у которого трещали кости и хлестала кровь. «Сабурбан» дернулся и подскочил, выезжая из тупика на другую сторону улицы.
– Луис сказал, что ты большой талант, – сказала Роза. – Невероятный талант.
– Спасибо.
– Тебе приходилось… как бы это сказать. Приходилось… убивать?
С точки зрения Розы, это было вполне логично. Разделывать трупы с Луисом в лаборатории, разделывать трупы с Луисом за городом… Пока Шарлин сидела в заколоченном доме, скрываясь от суровой реальности в угоду глупостям, внешний мир, включая Розу, стал более прямолинейным.
– Да, – сказала Шарлин, – приходилось.
Роза мягко кивнула.
– Сложно, правда? Каково сердцу, когда ты вынуждена убить того, кого любишь?
Шарлин уставилась в окно. Мужчины спорили перед мусоровозом, в котором было слишком много изувеченных трупов. Но все же свалили еще четыре шевелящихся тела под семейные качели, облитые бензином. Вскоре груду тел охватило пламя, затем поглотило старые качели, ржавую горку, утраченное детство. Шарлин попыталась ощутить тепло огня. Подумала, что Роза уже так обожглась и стала сильнее, тверже. Шарлин была готова к этому ритуалу. Еще одна смерть, еще одно возрождение, еще одно предание огню.
Акт второй
Жизнь смерти
Протяженность: одиннадцать лет
Слово «зомби» Этта Гофман впервые услышала через 189 дней после 23 октября, в 7:33. Женщина, произнесшая это слово, сказала,