Со своего места, пробираясь вдоль тротуара на запад, Грир заметила пятерых мертвецов. Четверо прижались к витрине магазина, а пятый, издавая бряк-кряк, появился в окне второго этажа. Его глаза в лучах заходящего солнца походили на пару серебряных монеток. Зомби часто прилагали огромные усилия, чтобы тащить свои хрупкие тела по лестницам. Грир списывала это на привычку: живой или мертвый, ты опираешься на прецедент, даже если это бессмысленно. Не было ничего необычного в том, что они находили упавших зомби у подножия лестничных клеток: ломкие тела были разбиты вдребезги, но челюсти все еще скрежетали, а бельма глаз до сих пор закатывались.
Грир услышала какой-то скрежет и обернулась достаточно быстро, чтобы понять: ситуация рядовая, тревога ложная. Мужчина за ее спиной поставил ведро и бросился в бывший салон оптики – достать что-то похожее на упаковку батареек. Откуда брякает все-таки? Вероятно, зомби затаился где-то в магазине – в паре метров от витрины. Обитатели Неспешнограда, как известно, подбирали всякий условно-полезный хлам и бросали туда, где на него могли клюнуть живые. Но были ли батарейки подарком… или подношением? Зомби не стал нападать – просто поднял руки в знак мирных намерений. Сухая, хрупкая плоть сползла с костей, как кора с умирающего дерева.
Грир почувствовала раздражение. Вот так, в одиночку, доставать батарейки? Из помещения, явно плохо освещенного? Неоправданный риск… но она приказала себе не думать об этом. Бывало и похуже. Кроме того, подобные приступы храбрости были в порядке вещей для Карла Нисимуры.
Грир списала свою нервозность на присутствие этого человека. Как она собиралась рыскать по Неспешнограду в компании босса? Нисимура, нудный добряк, отругал бы ее за то, что она называла его «босс». В Мутной Заводи никто не лидер, бла-бла-бла. Но все знали, что именно Нисимура превратил Форт-Йорк в нечто особенное. Он стоял у истоков большинства странных, но, бесспорно, успешных начинаний, включая эти их вылазки. Несмотря на предстоящее завтра важное голосование, Нисимура сегодня записался добровольцем в наряд, видимо подчеркивая: он такой же обычный гражданин, как и все остальные.
Грир почти забыла о голосовании. Наверное, во всем Форт-Йорке – лишь она одна. Пока она думала о своих личных целях, все остальные были поглощены драмой с Блокгаузной Четверкой. Драма сводилась к противостоянию Карла и Ричарда, и весь форт гудел. Даже такой твердолобый тип, как Нисимура, не мог не нервничать.
Кто-то щелкнул пальцами. Грир обернулась – вновь нервно, молниеносно. Что и говорить, она была на взводе.
Мужчина, стоявший на первой позиции, рукой без оружия указывал на мелкий куст ежевики, зажатый между зданиями. Хотя Грир была в четырех полосах движения от остальных, она уже понимала: то, за чем они вышли, найдено. Для отряда – хорошо, для нее – плохо. Она-то еще и близко не закончила с делами. Нужно было ускориться.
Они нашли «мякотку» (вот и еще один невинно звучащий термин, призванный обозначать что-то мрачное и нездоровое). Тело зомби обычно умирало примерно на год раньше, чем его мозг. Это, конечно, зависело от естественного строения, перенесенных травм и климата: по понятным причинам зомби в Луизиане разлагались намного быстрее, чем в Онтарио. Так или иначе, если мертвяк упал, ему уже не подняться. Кто-то крутился с боку на бок, будто ворочался в тревожном сне. Кто-то клацал зубами и таращил в небо белые глаза – скорее умоляющие, нежели злобные. Большинство «мякоток» напоминали по консистенции гнилую дыню: грязные, перезревшие и податливые.
И судьба их всецело зависела от живых. Один удар ботинка по голове мог решить ее. Поэтому Нисимура и говорил, еще четыре года тому назад: если жители Мутной Заводи хотят сделать мир лучше, они должны вести себя гуманно, подавать пример. Грир не была сторонницей идеологии, но полагала, что в этом есть смысл, как и в большинстве слов Карла Нисимуры. Он хоть и был занудой, но правда всегда оставалась на его стороне.
Мужчина, стоявший на первой позиции, убрал пистолет в кобуру и наклонился, чтобы лучше рассмотреть находку, затем выпрямился и подозвал всех поближе.
Грир поморщилась. Она знала этого человека три года, но его лицо по-прежнему обладало способностью шокировать. Собственно, все его так и называли – «Личиком». Настоящее имя – или что-либо о своей жизни до рокового 23 октября – он разглашать отказался, тихо смирившись с данным ему нелестным прозвищем. Однако один только вид этого типа говорил о многом. От макушки до шеи – одни сплошные раны. У Личика были красивые волосы цвета соли с перцем, но они торчали неровными прядями на тех участках кожи головы, которые умудрились уцелеть после чего-то вроде грубой попытки скальпирования. Блестящие рубцы покрывали кожу вокруг каждой глазницы, и в такой кошмарной «окантовке» блестящие, слезящиеся глаза окончательно утратили человеческий вид, став напоминать очи зверя. От носа Личика остался холмик плоти размером с костяшку пальца; одну ноздрю вырвали начисто, кончик стесали или срезали. Глубокие шрамы расходились радиально от центра его лица, да и рот больше напоминал зияющую трещину. Губ не осталось, а кожа затянулась и вздулась белесыми волдырями, скрывающими зубы. Лишь изредка шевелящийся язык нарушал эту черную пустоту.
Конечно, «Личико» звучало жестоко… но новый мир сам по себе был довольно груб. Приняв это прозвище, загадочный мужчина будто заявил о своей ответственности за то, что невозможно было игнорировать, – заставив тех, кто за пятнадцать лет пережил столько ужасов, принять еще один кошмар. Грир, впрочем, с трудом давалось общение с Личиком. Но работать с ним было куда легче, чем со многими нормально выглядящими жителями Мутной Заводи. У Личика был потрясный голос, настолько выразительный, что она спросила, не работал ли он чтецом аудиокниг. Как всегда, Личико отказался отвечать. Он обладал поразительной способностью к сопереживанию, отличался предельными искренностью и честностью. Почти так же хорошо, как его внешность, было известно его абсолютное неумение лгать; детишек в Заводи это порядком веселило. Можно было подумать, что способность ко лжи Личико утратил вместе с человеческими чертами, и этим он нравился всем, включая Грир. Смотреть на него было все равно что смотреть на солнце – больно, хоть и греет приятным теплом.
Пока остальная часть