– Я думаю, губернатор, – сказал генерал Мастерсон, непринужденно гарцуя на лошади, в своей любимой позе – перекинув одну ногу через луку седла. – Я думаю, что если бы я был губернатором, то не поехал бы дальше в том же направлении. Там впереди у нас нет никого, кроме небольшого передового охранения. На всякий случай я приказал положить в седельные сумки пистолеты: если стрелки не смогут отогнать врага прочь – этот пустяк нам поможет. А мы уж точно тогда сдохнем не от скуки.
Трудно было ожидать, что тяжеловесный армейский юмор придется по душе губернатору, но тот против ожидания отреагировал совершенно спокойно.
– Понимаю, – ответил он, – но дело в том, что среди этих солдат есть мои земляки – они служат в той самой роте Десятого полка, что находится на аванпостах. Ею командует капитан Армстед. Я хотел бы с ним повидаться, если вы не возражаете.
– Он хороший офицер. Но впереди густые заросли, и я бы все же посоветовал вам оставить лошадь здесь, да и, – тут он красноречиво посмотрел на костюм губернатора, – вообще ваш наряд…
Тем не менее дальше губернатор пошел пешком в одиночестве. Полчаса он продирался через заросли, поминутно спотыкаясь об ухабы и цепляясь за корни деревьев, пока наконец не выбрался на открытую и относительно ровную поверхность. Здесь он обнаружил взвод солдат-пехотинцев. Они отдыхали, расположившись рядом со сложенными в пирамиду ружьями. Люди были настороже и готовы в любой момент взяться за оружие: не сняли обмундирования и амуниции – ремни, портупеи, подсумки с патронами были на месте. Некоторые лежали на сухой траве и спали, другие, группами по несколько человек, сидели то тут, то там и лениво переговаривались, кто-то играл в карты, но любому достаточно было протянуть руку, чтобы взять винтовку. На взгляд человека штатского, увиденное можно было принять за беспечность, расслабленность и индифферентность; взгляд солдата, напротив, отметил бы собранность и готовность к бою.
На некотором расстоянии на поваленном дереве сидел офицер в потрепанном и выцветшем мундире. Он давно приметил визитера, к которому, отделившись от одной из групп, подошел сержант.
– Я хотел бы видеть капитана Армстеда, – произнес губернатор.
Сержант коротко, но пристально взглянул на него, ничего не сказал, а только движением головы указал на офицера. Затем, взяв ружье из пирамиды, в сопровождении гостя подошел к человеку в офицерском мундире.
– Этот человек хотел вас видеть, сэр, – сказал сержант и отдал честь.
Офицер стал на ноги и выпрямился.
Лишь острым взглядом голубых глаз он напоминал прежнего Армстеда. Его волосы, всего несколько месяцев назад такие густые и каштановые, теперь густо посеребрила седина. Лицо, загрубевшее и напряженное, казалось, сильно постарело. Чудовищный шрам синевато-багрового оттенка наискось пересекал лоб, отмечая след сабельного удара. Одна щека была обезображена осколком или пулей. Только та, кто по-настоящему глубоко и истово сочувствовала делу северян, могла назвать теперь его симпатичным.
– Армстед… капитан… – в некотором замешательстве произнес губернатор, протягивая руку. – Вы узнаете меня?
– Да, я узнаю вас, сэр. И приветствую – как губернатора моего штата.
С этими словами он по-военному четко вскинул правую руку на уровень глаз: ладонь на мгновение замерла у переносицы, а затем вернулась в прежнее положение – вниз, вдоль правого бедра. Военный этикет не предусматривает обязательного рукопожатия, во всяком случае, капитан дал почувствовать, что не собирается пожимать губернатору руку. Последний понял это. Но если и испытал удивление или досаду, на лице это не отразилось.
– Эта рука подписала приказ о вашем производстве в офицеры, – произнес он.
– Эта же рука.
Слова повисли в воздухе, завершить фразу капитану не удалось. Резкий звук винтовочного выстрела разорвал тишину, затем еще и еще и снова. Стрелял противник. Засвистели пули, одна ударила в ствол дерева поблизости. Солдаты вскочили с земли, но еще до того, когда они осознали происходящее, высокий и чистый голос капитана протяжно выкрикнул: «То-о-овсь!» Команда в мгновение уничтожила стройную линию из ружей, сложенных в козлы. Затем – сквозь шум и грохот усиливающейся стрельбы – вновь прозвучал сильный и властный напев: «За-а-аря… жа-ай!» И, словно вторя ему, раздалось нестройное, но грозное щелканье ружейных затворов солдат, выстроившихся в линию лицом к врагу.
Пули невидимого противника теперь летели густо и часто. Хотя большинство из них было выпущено неточно и издавало жесткий шелестящий звук, который означал, что они задели за ветви и вращаются в полете. Двоих или троих пули все же настигли, и теперь они лежали на земле, не подавая признаков жизни. Несколько раненых, неуклюже прихрамывая, продирались сквозь заросли прочь от передовой линии; большинство из них, не мешкая, вершили свой путь с белыми лицами и, стиснув зубы, шли в сторону тыла.
Внезапно со стороны противника донесся глубокий, вибрирующий звук летящего снаряда. Он пронесся над головой и завершился разрывом на ближайшей опушке леса, вызвав обвал опадающей листвы. Прорываясь сквозь шум, – как бы проплывая сквозь него подобно мелодии парящей в воздухе птицы, – зазвучал медленный, монотонный, лишенный аспирации голос капитана, выпевающего команды, без акцента, без перерыва – словно молитву, что творили предки над урожаем. Солдатам знакома магия этого напева: она имеет способность подавлять внутренний страх и превращать новичка в испытанного ветерана. Даже человек в штатском, что стоял под деревом и пребывал в состоянии между вдохновением и ужасом, и тот ощутил его очарование и силу. Он очнулся лишь тогда, когда увидел густую цепь стрелков, выкатившуюся из леса на открытое пространство и под воздействием команд, выстроившихся в пологую дугу.
III
В пылу схватки в сердце его не было скорби
Губернатор шел по следам раненого солдата и вслед за ним «отважно пробивался сквозь заросли». Одежда его пребывала в полном беспорядке, он был несколько смущен и растерян. За исключением нескольких прозвучавших выстрелов со стороны противника, за его спиной теперь было тихо. Вероятно, враг, неуверенный относительно количества и характера войск, противостоявших ему, теперь накапливал силы для решающего удара. Беглец почувствовал, что у него появился реальный шанс спасти себя на благо государства.