Как раз после того, как резко похолодало и по ночам кусал мороз, а по утрам солнце, казалось, дрожало от холода, мы поднялись на горный хребет Чит, чтобы взять под охрану перевал, по которому никто не хотел идти. Здесь, по сторонам дороги откуда-то на юго-восток, мы свели весь лес и понастроили бараков – они были огромными! Солдатам в них было удобно. Впрочем, удобно и для вражеской артиллерии. Помню, с какой гордостью мы рубили и таскали длинные бревна! Точность, с которой мы уложили их друг на друга (по нитке!), поражала. Как и пуленепробиваемость. А циклопические двери, которые мы повесили на скользящих болтах, вызывали у нас подлинный восторг! И вот, когда мы все закончили, появился офицер из кадровых, о чем-то несколько минут поболтал с нашим командиром, и нам приказали заняться земляными работами на другой стороне дороги, оставив здесь все как есть, а затем разбить там лагерь и поселиться в палатках! У этого товарища из регулярной армии явно не хватило духа предложить снести наши вавилонские башни. Думаю, и до сих пор остатки наших сооружений сохранились – как свидетельство гениальности американских солдат-добровольцев.
Кстати, мы были первыми, кто взялся за охрану животных в Чит-Маунтине. Хотя на этой обширной территории мы охотились – и в сезон, и вне сезона, – но едва ли все вместе настреляли дичи больше, чем один-единственный профессиональный охотник-браконьер. Зато всех настоящих охотников мы распугали. Там в изобилии водились медведи и олени; много зимних дней, по колено в снегу, автор этих строк ходил по следу мишки к его логову, но только выслеживал, не тревожил. Не могу не согласиться с моим покойным другом, поэтом Робертом Уиксом:
Мне кажется, что по следам идти
Куда заманчивей, чем обладать добычей.
Поэтому не сомневаюсь: те, кто сейчас устроил себе в Чит-Маунтине охотничьи угодья, найдут там немало дичи. Если, конечно, она не передохла с 1861 года. Во всяком случае, мы ее почти не трогали.
И все же мы не только охотились и бездельничали в этих лесистых горах и сонных долинах под пологом мохнатых сосен и елей. Время от времени мы еще немного и воевали. Случались стычки на аванпостах, иной раз нас отправляли в боевой дозор в сторону врага. Впрочем, боюсь, мы больше имитировали активность, нежели рассчитывали на какой-то реальный боевой результат, пока однажды не стало известно, что нам предстоит наступление – будем атаковать вражеские позиции в нескольких милях от нас. Те, что на вершине главного хребта Аллеганских гор, – те самые лагеря, за едва уловимым голубоватым дымом которых мы наблюдали все это время. Движение велось, как это было принято в дни той войны, в две колонны, которые должны были одновременно наброситься на врага с противоположных сторон. Ведомые по неизвестным дорогам ненадежными проводниками, мы постоянно сталкивались с разнообразными и неожиданными препятствиями, – и это в милях друг от друга и без всякой связи. Разумеется, обе колонны не могли обеспечить необходимую скрытность и согласованность действий. Враг, пользуясь тем неоценимым военным преимуществом, которое на языке людей гражданских называется окружением, бил атакующие колонны поодиночке, набрасываясь всеми силами на каждую по отдельности.
Весь день, – а он был ярким, зимним, – мы спускались вниз, прочь от нашего гнезда. Следующую ночь – такую же яркую и зимнюю – мы поднимались вверх, к большому лесистому хребту на горизонте. Все это выглядело предельно романтично: зачарованные сонные долины, залитые струящимся лунным светом; укрытые снегом хвойные леса, уходящие – казалось, нет им конца! – вдаль. А река, вдоль русла которой мы шли, была невидима – укрыта плотным, клубящимся туманом. Остроту восприятия усиливала «перчинка» опасности. Где-то впереди, в авангарде, зазвучали выстрелы, началась перестрелка. Потом надолго все стихло. Мы шли вперед, пока на обочине не заметили какую-то темную массу. Объявили привал; мы подошли и обнаружили тела, укрытые одеялами. Нас терзало любопытство: мы заглянули под одеяла и увидели мертвые, изжелта-глиняные лица. Какими безобразно-отталкивающими они были! С пятнами загустевшей крови, пристально-пустыми глазами, зубами, выпирающими из-под напряженных губ, разверстых ртов! Мороз уже побелил их потрепанные мундиры. Нет, патриотизм наш не стал от этого меньше, но вот такими становиться мы не хотели.
Час, если не больше, приказывать сохранять молчание в строю нужды не было.
День спустя, когда мы возвращались обратно, – уставшие, разбитые и подавленные, свирепеющие от нанесенного нам поражения, – кое-кто из нас все же нашел силы обратить внимание: тела поменяли свое положение. Похоже, трупы избавились от части своей одежды – она лежала рядом, в беспорядке. Лица… а лиц у них не было.
Как только голова нашей колонны достигла этого места, началась беспорядочная стрельба. Можно было подумать, это живые воздают почести мертвым. Нет: солдаты открыли беспорядочную пальбу по стаду диких свиней – они ели наших павших! И вот какая трогательная деталь: добытых кабанов мы есть не стали.
Хороша была охота в Западной Виргинии, в горной стране Чит. Даже в 1861 году.
Капитан Кольтер
– И вы думаете, полковник, что ваш храбрый Кольтер согласится поставить здесь хоть одну из своих пушек? – спросил генерал.
По-видимому, он задал этот вопрос не вполне серьезно; действительно, место, о котором шла речь, было не совсем подходящим для того, чтобы какой бы то ни было артиллерист, даже самый храбрый, согласился поставить здесь батарею. «Может быть, генерал хотел добродушно намекнуть полковнику на то, что в последнее время он чересчур уж превозносил мужество капитана Кольтера?» – подумал полковник.
– Генерал, – ответил горячо полковник, – Кольтер согласится поставить свои пушки где угодно, лишь бы они могли бить по нашим противникам, – и он протянул руку по направлению к линии неприятеля.
– Тем не менее это единственное место для батареи, – сказал генерал.
На этот раз он говорил совершенно серьезно.
Место, о котором шла речь, представляло собою углубление, впадину в крутом гребне горы; мимо него проходила проезжая дорога; достигнув этой наивысшей своей точки крутым извилистым подъемом, дорога делала столь же извилистый, но менее крутой спуск в сторону неприятеля. На милю направо и налево хребет, хотя и занятый пехотой северян, залегшей сейчас же за острым гребнем и державшейся там словно одним давлением на нее воздуха, не представлял ни одного местечка для постановки орудий; оставалось единственное место – это