Фишер кивнул.
— А я — наконец начну тебе полностью доверять.
За окном солнце играло на зеркальных фасадах банков, а внизу по набережной шёл лёгкий ветер, сгоняя пыль с телетайпных лент, выброшенных кем-то утром.
Глава 25
Я поднялся по внешнему трапу атмосферника. Сел в ложемент. Подключился к каналу. Звук внутри — почти тишина, только глухой ритм нейросвязи.
— Готов? — спросил «Друг».
— Готов. Погнали спасать правду.
Капсула поднялась мгновенно, без звука. Только трава и мелкий кустарник под ней легли в спираль. И сразу — небо, а потом — чернота.
Через двадцать три минуты я уже видел вспышки ночной Европы под собой — цепь огней, что тянулась от Лондона до Берлина, как невидимый кардиограммный след империй.
Подо мной — побережье Голландии. Порт Роттердам. Потом — тьма воды. И — Гаага.
Тихая, сдержанная. Как будто притворяющаяся малой столицей, хотя в ней решались такие дела, что о них шептали на подземных переговорах в Каракасе и Кабуле.
Атмосферник плавно вошёл в режим снижения. Подо мной — парк, старые сосны, аллеи, тёмные зеркала озёр, где отражались фонари, как звёзды. Приземление — как касание листа о воду.
Сенсорный шлюз открылся, и я вышел, вдыхая воздух, в котором было всё сразу — утопия, старость и напряжение. По команде, «Друг» поднял атмосферник над городом в стратосферу, и по первому же приказу был готов прислать его за мной.
Где-то вдалеке, в зале, отделанном мрамором, сидели люди, чьё мнение стоило миллиарды.
А я стоял здесь. Один. Почти как ангел, сошедший не судить, а попробовать дать им шанс не ошибиться.
* * *
Гаага встретила меня прохладой. Последний месяц лета здесь был плотным, как шерстяное пальто, насквозь пропитанной туманом, ветром и запахом прошлого века.
Я вышел из парка, где приземлился, через боковую калитку — старую, заржавевшими петлями, на которых сидели чайки, и гадили на металл. За мной — никаких следов. Атмосферник уже ушёл обратно вверх, в режим ожидания.
Я шёл пешком. Медленно. Слушал, как мокрые каштаны стучат по тротуару, как скрипят велосипеды, проезжающие мимо. В витринах — тёплый свет, внутри — книжные магазины, кофейни, цветочные лавки, торгующие скорее засушенными венками, чем живыми букетами.
На углу я остановился у небольшого кафе — витрина, запотевшая от внутреннего тепла, деревянные стулья, тёмный мёд полированных столов. Над дверью — выцветшая надпись: Café de Tijd. «Кафе Время». Символично однако…
Я вошёл. Внутри пахло кофе, корицей, влажным деревом и старым радиоприёмником, тепло транслировавшим джаз. За стойкой — женщина лет пятидесяти, с вьющимися, уже седеющими волосами. За столиками — пара студентов, пожилая пара с книжками, кто-то читал газету.
Я заказал чёрный кофе и пасту с мясом, сделав вид, что читаю брошюру про выставку Босха, но на самом деле — анализировал.
Всё — через «Друга». Он постоянно подключенный к локальной сети, считывал картинку с, расставленных им по плану мероприятий, камер наблюдения в районе. Он же изучил расположение и действия постов охраны у комплекса суда, слушал радиоканал местной службы безопасности.
Отчёт пришёл короткий, как дыхание:
— Радиоперехватов нет. Рядом — две точки входа. Четыре маршрута отступления. Один идеальный. Прямо через канал.
Я сделал глоток кофе. Он был горький, как честная правда, и обволакивающий.
За окном прошла девушка с жёлтым зонтом. Отражение её силуэта метнулось по стеклу, будто кадр из фильма, и растворилось.
Я посмотрел на часы. Уже было 22:14. Засиделся я однако…
До встречи с человеком Фиделя оставалась ночь. Времени хватало, чтобы обойти здание суда, изучить местность, еще раз проверить связь. И — подумать.
В такие моменты я чувствовал, что Земля — это просто сложная, глупая, прекрасная игра, в которую разумные виды вложили слишком много смысла и слишком мало сердца.
Я запомнил каждый фонарь, каждую вывеску, где капля дождя стекает по стеклу, каждую тень под мостом.
Чтобы, когда придёт момент — действовать без колебаний.
Я допил кофе, доел пасту и, откинувшись на спинку стула, поймал взгляд хозяйки. Она стояла у стойки, как будто ждала. Не навязывалась, но и не терялась — женщина с лицом, которая не нуждается в расспросах, чтобы понять, кто перед ней сидит.
Я подошёл, расплатился, и негромко спросил:
— Знаете ли вы… где здесь можно переночевать? Желательно без регистраций, фронт-десков и лишних разговоров.
Она кивнула, даже не удивившись.
— Здесь. У меня, два номера наверху. Скромные, но там сухо, тепло и без соседей. Или, если хотите больше тишины — через квартал, гостиница De Klare Maan. Там тоже можно без формальностей, если скажете, что от Анны.
— А у вас?
— Один номер свободен. Вид из окна на канал. Ключ металлический, не пластиковый. Сюда не ходят люди, которые спешат.
— Тогда пусть будет здесь.
Забрав ключ и расплотившись, поднялся по узкой деревянной лестнице, скрипевшей, как палуба старого судна. Комната — крошечная, с деревянным комодом, чистыми занавесками и кроватью, на которой лежало шерстяное одеяло, пахнущее лавровыми листьями и мылом.
Окно выходило на тихий канал. На другом берегу — брусчатка, фонарь, старая скамья. Ни одного автомобиля.
Я сел на кровать. Прислушался. Полная тишина, даже дышать захотелось осторожно.
— «Друг», зафиксируй координаты. Это будет база № 1 на случай повторного визита.
— Принято. Координаты записаны. Объект безопасен. Хозяйка не аффилирована с наблюдательными структурами. Живёт здесь 27 лет. Увлекается чтением французской поэзии. Последнее купленное издание — Бодлер.
— Вот с этим я могу спать спокойно.
Я лег. Заснул быстро. Как спят те, кто выполнил этап и знает, что завтра — решающее утро.
* * *
Я проснулся в шесть. Утро было влажным, но светлым. Канал был пуст, по мостовой — звук шагов, звон велосипеда, и звонкий лай собаки.
Позавтракав внизу — подогретым хлебом с сыром и свежим чёрным кофе, я вышел в город.
Час пик уже начинался. Люди шли к офисам, женщина с корзинкой спешила к трамваю, по дороге к суду двигались тёмные лимузины с флажками, две пары деловито спорили друг с другом у ларька с газетами.
Я был в темном плаще, с портфелем через плечо. Ни капли подозрительности. Лицо — как у утреннего служащего, опаздывающего к совещанию в начале рабочего дня.
На подступах к зданию Международного суда — не военная зона, но чувствуется увеличенная плотность внимания. Камеры — старого образца, но работающие. Служба охраны — голландская, вежливая, но с собачьим нюхом. Въезд по пропускам, пешеходные зоны с