– В чем меня теперь обвиняют? Что еще я натворил? – потребовал ответа Скотт. Направив луч фонарика перед собой, он метнул взгляд на Джесс. – Меня ведь даже здесь не было!
– Да, – тихо, но авторитетно произнес Сол. – В этом-то и проблема.
Сол
Сол внимательно оглядел Скотта. К тому снова вернулся прежний – злобно-оборонительный – настрой. Тело Скотта напряглось, плечи расправились. Вся его поза говорила о том, что он готов даже к драке. Джесс сказала, что Скотт – не такой уж плохой человек, каким кажется. Но Сол не видел тому подтверждений. Если не считать того, что Скотт дал Хлое банку «Фанты», он за все время, пока они сидели в поезде, не проявлял ничего, кроме агрессии и склонности к спорам. А ни того, ни другого в той ситуации, в которой они все оказались, никому не было нужно. Сол ничего не знал о его проблемах, которые могли привести к событиям этой ночи, но считал Скотта наиболее вероятным кандидатом в подозреваемые. Сола не привлекали конспирологические теории о причинах остановки поезда и причастности к этому убийцы. Он с самого начала знал, что случилось: возникла ситуация с красным кодом, которой он так страшился, но подсознательно ожидал всю неделю. Ничьей вины в ней не было. Повлияло все в совокупности: урезание бюджета, рабочие перегрузки персонала и разные мелкие проблемы, игнорировавшиеся до того момента, пока их не стало так много, что они сплелись в гигантский клубок под стать колючему перекати-полю и не обрушились на город. И уже неважно было, сколько «колючек» Сол удалил за прошедшую неделю. Уж он-то знал, что их еще оставалось предостаточно, чтобы причинить инфраструктуре города серьезный вред.
Сол с самого начала твердил об этом своим спутникам, но добился лишь того, что навлек на себя их подозрения. Да, он не выходил из вагона, так что никто не мог обвинить его в нападении на Эмилию. А вот Скотт вышел и пробыл в тоннеле достаточно времени, и Джесс – несмотря на все ее заверения в том, что она отлично знает свою работу, – позволила ему отлучиться.
Скотта явно распирал необузданный гнев, и он не знал, как с ним справиться. Как усмирить себя, прежде чем все зайдет чересчур далеко. Как найти выход и разрешить свои проблемы до того, как он дойдет до критической точки. Но разве Сол не походил на него еще совсем недавно? Расстроенный кончиной Линды, раздираемый горем, яростью и смятением, истощившими его так, что он сам себя перестал узнавать. И – что еще хуже – его перестал узнавать Ники! Так продолжалось до одного телефонного звонка, разбудившего его несколько месяцев тому назад посреди ночи. Лишь тогда Сол осознал, как сильно он все напортил. Позволил тоске завладеть собой полностью, без остатка. Игнорировал боль сына, потому что не знал, как ее превозмочь, как смотреть на страдания Ники. Лишь в тот самый момент, когда Сол сонным голосом ответил на звонок, он понял, что его сын пребывал в таком же замешательстве и разочаровании, в каком находился и он.
– Отец, – проговорил, словно задыхаясь, Ники. И Сол подумал: «А не плачет ли он?» Тревога накатила на него приливной волной, моментально отогнав сон. – Меня арестовали.
В этот миг в Соле словно что-то оборвалось. Ему показалось, будто он полетел в свободном падении в глубокую, беспросветную пропасть. Разве мог его сын – его умный, заботливый, любящий мальчик, который так любил, когда семья собиралась вместе, и устраивал своим родителям «танцевальные шоу», – разве он мог сидеть в тюремной камере?
– Что?.. Что случилось? За что тебя арестовали? – спросил Сол, понадеявшись, что его тон не выдал разочарования. Он осознал, что Ники нуждался в том, чтобы его поняли. Чтобы его понял отец. И не только понял, но оказался рядом и поддержал. А не стал бы отчитывать и корить – Ники наверняка уже сам себя выбранил.
– За нападение на сотрудника полиции. – Голос сына, подавленного и напуганного, запинался на каждом слове.
Ники было всего девятнадцать – еще ребенок, что бы там ни заявляла правовая система.
В тот вечер Ники участвовал в марше протеста. Ситуация вышла из-под контроля, и плакат, который он нес, угодил по голове полицейскому. Ники утверждал, что это вышло случайно, и Сол предпочел поверить сыну. Хотя его и точил червь сомнения. Сол не раз задавался вопросом: неужели эмоции так сильно захлестнули Ники, что он счел возможным выплеснуть их на человека, который, видимо, пытался одернуть его? Тем не менее Сол оплатил услуги хорошего адвоката, и Ники, никогда раньше не привлекавшийся за нарушение закона и продолжавший утверждать, что все вышло случайно, отделался общественными работами. Следующей задачей было убедить руководство университета не исключать сына. С ней Сол тоже справился. И в тот день, когда они узнали о положительном решении деканата, Сол и Ники, наконец, поговорили по-настоящему – впервые за все время после ухода Линды. За липким столиком паба Ники, довольный тем, что ему разрешили продолжить учебу, но понимавший, что его победой это назвать было трудно, признался Солу в том, каким потерянным он себя ощущал: оставшимся без матери и покинутый отцом. И сердце Сола, осознавшего, что он все делал неправильно, кольнула вина.
Но сейчас они были на верном пути. Проходили, образно выражаясь, терапию – и вместе, и поодиночке. И их раны медленно излечивались, а отношения улучшались. Отец и сын привязывались друг к другу все крепче, шаг за шагом – как два лоскута ткни, сшиваемые иглой, стежок за стежком.
Вернувшись мыслями к Скотту, Сол сжал губы. Может быть, он был слишком суров к человеку, на которого походил всего несколько месяцев назад сам? Но Сол никогда бы никого не убил, не напал бы ни на кого с ножом, в каком бы отчаянии ни пребывал. А вот Ники в момент временного безумия становился жестоким…
При мысли об этом взгляд Сола невольно обратился к Исе. Девушка стояла недвижно сбоку от группы, кусая ноготь и с прищуром глядя на него. Сол находил в ней столько сходства с сыном, что ощущал родительскую потребность ее защитить. Но сейчас его напряг вопрос, сопряженный со страхом: как много было общего у Исы и его сына в действительности?
И что бы сделал Ники, окажись в