— Не бешеный, не бешеный!.. — задыхаясь от волнения, повторял Николай.
— Хватит! — перебил Алексей. — Сказано — сделать прививку, и сделаешь.
Пастеровская станция в областном городе, восемьдесят километров по железной дороге. Николай отправился в город, но, как мы узнали потом, потолкался час на вокзале и, даже не заглянув на пастеровскую станцию, сел в обратный поезд.
— Не могу, — объяснил он виновато, но твердо поглядывая на старшего брата. — Бобр не бешеный, я знаю…
Мальчик любил бобра, гордился им, и, вероятно, ему казалось предательством даже заподозрить бобра в том, что тот бешеный. Старый, одинокий, неуживчивый от неутолимой звериной тоски, но мудрый, а не больной, не бешеный, — мудрый и сильный.
— В кого ты такой? — уже не настаивая на своем, спросил Алексей. — Меня война покорежила. А тебя?.. Тебе бы, кажется, не от чего.
Коля упрямо молчал, не переча брату; может быть, занятый собственными мыслями, он и не слышал упреков Алексея…
⠀⠀
Уехал я из Ра́гожей в самом начале августа. Из Москвы сообщили, что есть на примете интересная работа в журнале, надо торопиться.
Почтовый поезд проходит в восемь утра. Ночь я не спал, листая альбомы, прежде чем уложить их в чемодан; все казалось мне незаконченным, судьбы людей невыявленными.
Паровоз рванул тяжелый состав, мимо поплыли леса, где в темной зелени уже мелькали багряные и желтые пятна — предвестники осени.
Вспомнилось, как в первый день жизни в Рагожах Алексей сказал, что на опушку, к железнодорожному полотну, часто выходят лоси. «По утрам, когда тихо, возвращаешься после ночной смены, оглянешься, а они вон там… В первый раз даже на сердце захолонет, до того удивительный зверь».
Я уезжал, так и не увидев лосей, не разобравшись в сложной жизни обитателей маленького поселка, полюбившегося и запомнившегося, как запоминается первый после войны мирный дом.
Уезжал, горячо желая еще вернуться, «досмотреть», и не зная, выйдет ли это: говорил же мне когда-то профессор Крыжин, что после лета в Рагожах воспоминания остались пленительные, но с 1898 года он так и не собрался заехать сюда еще хоть раз — «не выходило».
Поселка уже не было видно. Вдоль пути тянулся старый, чудесной красоты лиственный лес.
Представьте себе, что вы уронили в глубокое озеро очень дорогую вам вещь. Сперва видны только круги на воде; человек старается восстановить в памяти очертания потерянного, но они не даются, скрываются. Именно это происходило со мной. Пройдет время, вода успокоится, и, может быть, вы еще увидите потерянное в холодной и недоступной глубине.
Но произойдет это лишь много позднее.
⠀⠀
⠀⠀
5
⠀⠀
Алексей обещал писать и сдержал слово: в течение зимы я получил от него три или четыре открытки. Последняя — маловразумительная, но крайне тревожная по тону.
Весной меня неудержимо потянуло в Рагожи. Хотелось закончить работу и повидать знакомых рагожан, прежде всего братьев Колобовых, Василия Лукича Зайцева, даже Шаповалова, относившегося ко мне довольно немилостиво, Аллу, Аристова. Я взял отпуск и отправился в путь.
Встретил меня Коля — Алексей был в депо.
За зиму Коля вытянулся, еще больше осунулся, и у него появилась странная манера вдруг останавливаться, растерянно озираясь по сторонам.
Во время одной такой остановки я спросил его:
— Что у вас стряслось?
— Вы насчет Алешкиного письма? — отозвался он. — Это просто так.
Когда мы проходили мимо школы, из ворот выскочил маленький мальчик и несколько раз пронзительно прокричал непонятное слово или имя: «Анах».
— Просто так, — повторил Коля.
— Анах! Анах! — продолжал кричать мальчик, следуя за нами на расстоянии двадцати или тридцати шагов.
— Он тебя? — спросил я и сразу пожалел, что задал этот вопрос.
Коля не откликнулся, сжал кулаки и ускорил шаг.
— А-нах! — хором выкликали уже несколько мальчишек, второклассников или третьеклассников, победоносно размахивая сумками.
Я обернулся. Ребята отступили к забору, посмеялись чему-то и направились в другую сторону. У себя в комнате я сразу разделся и лег. Проснулся на рассвете от шума осторожных шагов. Открыл глаза и увидел Алексея.
Видимо, он только что вернулся с работы и не успел еще ни переодеться, ни помыться. На нем была синяя спецовка, руки измазаны маслом, и на лбу пролегла полоса не то копоти, не то машинного масла.
Он шагал из угла в угол, озабоченный и погруженный в свои мысли. Встретившись со мной взглядом, он приложил палец к губам, давая знать, чтобы я молчал, и поманил за собой.
На кухне Алексей вздохнул всей грудью:
— Тут Колька не услышит.
Он продолжал ходить из угла в угол, задавая малозначительные, видимо первые пришедшие на ум вопросы:
— Как доехали?
— Ничего.
— Вас моя цидулка всполошила?
— Да нет, просто соскучился.
Расхаживая, Алексей время от времени проводил ладонью по лбу, отчего там образовывались новые темные полосы.
Я сидел у кухонного стола, оглядываясь по сторонам. Стены были аккуратно побелены, полки застланы белой бумагой, но на них громоздились немытые тарелки, матовый слой пыли покрывал кастрюли.
Алексей поставил на стол чугун с картошкой, достал из темного угла бутылку и налил в чайные стаканы водку.
— Между прочим, насчет этого дела совсем вроде бросил, — пояснил он. — Только иногда, ночью, когда с работы приду. Чтобы уснуть, и вообще…
Он выпил и поморщился, потом поднял голову:
— Я Николаю обещал, что не буду говорить, так вы ведь все равно узнаете…
То, что Алексей сообщил мне, показалось сперва не очень серьезным, противоречащим крайне тревожному тону рассказа, — детскими горестями и страхами, которые каждый из нас испытал в свое время. Но на деле все оказалось гораздо сложнее.
Вот суть рассказанного.
Как-то прошлым летом, видимо вскоре после моего отъезда, в Рагожи по своим делам заехал Аристов.
Вечером, захватив Колю и Шаповалова, он устроил «генеральный консилиум» бобру; вернулся усталый, озабоченный и долго еще, сидя на крыльце в своем жестком сером плаще, рассказывал о трудностях бобриного дела.
Бобр относится к тем редкостным зверям, которые не имеют серьезных врагов в природе. Иногда очень уж нахальная щука унесет новорожденного бобренка или отощавший за зиму волк нападет на бобра, когда тот выйдет на берег рубить лес; но подобные происшествия крайне редки.
Из-за неприхотливости, а главное, из-за отсутствия врагов бобр и смог в давние времена так широко расселиться; но они же, прежняя безопасность и вызванная этой безопасностью доверчивость, привели бобра чуть ли не к полному вымиранию, когда у него появился смертельный враг — человек.
Охотники хищнически, почти нацело выбили бобров.
Теперь, когда зверь находится под государственной охраной и