— Монах! Монах! — и разбежалась.
Прозвище распространилось быстро; оно было необычное, непонятное и оттого интересное, легко запоминалось; к тому же маленькие ребята рады были случаю подразнить Николая, который никого не допускал к бобру.
Лена рванулась, и ей удалось задержать одного из мальчишек, самого неповоротливого. Тот побледнел, но смотрел, бесстрашно задрав голову, прямо в глаза.
— Ты что кричишь? Что это значит — «монах»? — допытывалась Лена, наклоняясь и положив ладони на плечи мальчика.
— Брось его! — махнул рукой Коля.
— Нет, пусть ответит.
Из-за угла товарищи пойманного наблюдали за развитием событий.
— Все кричали, а я что ж?.. — смущенно пробормотал мальчик.
Лена отпустила его и вместе с Колей свернула на пришкольный участок. Они миновали квадрат «двенадцать», ровный, бархатно-черный, разделанный с предельной тщательностью, и остановились в дальнем углу Оленьего загона.
— Тут, что ли? — спросил Николай.
— Давай, — кивнула Лема.
Олений загон окружен мелколесьем: березами и осинами, а дальше, где почва становится песчаной, — густым ельником. Когда-то здесь разжигали школьные пионерские костры, потом для костров отыскали другую площадку; обожженная земля покрылась мхом.
Коля и Лена с минуту стояли рядом. Сильно грело солнце, и в ельнике сонно стучал дятел. Вот он выскочил на опушку, три или четыре раза стукнул по коре, повертел головой и скрылся.
— Начнем! — предложила Лена..
По дороге они захватили две лопаты и грабли, так что можно было сразу приниматься за дело. В полдень стало жарко, и они спустились к ручью. Отсюда, сквозь густую листву, были видны вольер и плотина — результат прошлогодних трудов Бобростроя.
— Лядов умный все-таки. Да? — сказала Лена, проследив направление Колиного взгляда.
Николай с готовностью кивнул.
Раньше они часто спорили, а теперь с удивлением чувствовали, что согласны решительно во всем, в каждой мелочи. Это было до странности приятно, и время от времени они проверяли свое согласие.
Ручей был лесной, глубокий, и по черной его поверхности плыли ветки, листья, иглы хвои, а больше всего семена: сейчас, в начале лета, березовые сережки и тополиный пух; через месяц поплывут семена лип; они поднимут желтоватые крылья, как паруса, и бережно, точно на вершине мачты, понесут над водой круглое семечко на длинном стерженьке.
Всегда что-нибудь плыло по тугой и прохладной поверхности ручья. Это была дорога лесных переселений, как бывают дороги птичьих перелетов. Старые березы, липы и ивы склонялись над водой, как бы разглядывая своих детей, вспоминая далекое прошлое и думая о том, что увидит и испытает плавучая армия на длинном пути и что им, вросшим в землю, никогда не увидеть.
Шепот леса казался полным глубокого смысла — предостережений, советов, которые тысячи деревьев повторяли, каждое по-своему, но все согласно, не перебивая и не споря друг с другом.
Иногда, увлеченные общим движением, от берега отрывались островки ряски, среди которых покачивались зеленые стебли водорослей. Задремавший водяной жучок плыл на непрочном зеленом кораблике. Ручей осторожно и неторопливо нес свой груз, чуть убаюкивая путешественников.
Пройдет немного времени, и где-нибудь закрепится легкое и веселое семечко тополя; дубовый желудь зароется во влажную прибрежную землю; флотилия семян липы причалит к освещенной солнцем пристани и, может быть, превратит паруса в крылья, отыскивая на берегу лучшие места; потом молодая березка пустит корни среди степных трав, вырастет и вечно будет покачивать кудрявой головой, силясь вспомнить лес, где она родилась.
Николай поднялся вверх по ручью — навестить бобра.
Лену он не взял с собой: когда он находился с бобром и наблюдал за ним, ему мешало присутствие даже самого близкого человека. Лена сразу поняла его извиняющийся взгляд и сказала, что ей совсем не хочется идти:
— Тут хорошо, я устала и лучше отдохну.
Коля вернулся минут через сорок. Намочил косынку Лены в ручье, чтобы солнце не пекло девочке голову, сорвал белую водяную лилию, но подарить не решился и бросил ее в воду.
Семена, водяные растения, листья, ветки плыли и плыли, скрываясь за поворотом.
Отдохнув, Коля и Лена поднялись на поляну. К четырем часам они почувствовали волчий голод, побежали домой, наскоро пообедали и снова вернулись.
Они осваивали свои владения день за днем и час за часом. Шли дожди, и они построили шалаш; как-то в грозу они просидели в шалаше два часа, гордясь тем, что ни одна капля не проникает сквозь переплетение веток. Свет молний мгновенно заливал мох на поляне, видимой сквозь низкий лаз шалаша, черные стволы елей, острые листья ландышей.
Они сидели в шалаше долго, потом решили, что дома волнуются, выбежали и сразу промокли.
Лена назвала шалаш «Хижиной десяти молний».
В ручье они открыли заливчик, где водились пиявки, и окрестили его «Заливом спрутов». Другую бухточку, с длинными и гибкими вьюнами, которых Коля ловил корзиной, назвали «Бухтой змей». У края поляны возвышалась муравьиная куча, а неподалеку другое племя муравьев построило подземное жилище с наклонными ходами. Лена окрестила это место «Сражающиеся города», хотя нельзя было сказать точно, сражаются или дружат друг с другом жители муравьиных поселений.
В эти дни Коля и Лена отдалились не только от школы и школьных товарищей, но и от домашних. Но Алексей и без слов чувствовал, что Николай не так взбаламучен, как прежде, что он стал ровнее, спокойнее, а мать Лены, которая никак не могла оправиться после смерти мужа, вообще не замечала ничего кругом. Ребят не донимали вопросами и оставили в покое, а это было необходимо им сейчас больше всего.
В школе Колю по-прежнему дразнили «монахом», но ребята замечали его отсутствующий взгляд, а дразнить человека, никак не отвечающего на твои приставания, — дело скучное. Словом, все успокаивалось.
Лена и Коля не договаривались скрывать свою работу, но и без такого договора не рассказывали о ней никому и шли на полянку окольными тропками: берегом ручья или в обход пришкольного участка, через лес, выбирая часы, когда меньше вероятий встретить посторонних, чаще всего — раннее утро.
Встречаясь на полянке, они всякий раз обменивались таким взглядом, будто снова избежали невесть какой опасности, и садились передохнуть у шалаша.
Сидели и ждали, пока появится дятел, со стариковской пунктуальностью совершающий утренний облет своих владений. Иногда им казалось, что, кроме них двоих, еще и дятел посвящен в задуманное.
Однажды вечером, когда почва была уже подготовлена и работа подходила к концу, Коля, как обычно, направился к бобру, но вернулся с полдороги и предложил Лене:
— Давай вместе!
Она согласилась.
В вольере было полутемно,